— Эб Сноупс, — сказал он. — Не думаю, чтоб я был знаком с Эбом Сноупсом. Но Грамби знаю. Вам и Грамби тоже нужен. — Теперь он смотрел на всех нас. — Вы хотите поймать Грамби. А не думаете вы, что это опасно?
— Не так чтоб очень, — сказал Дядя Бак. — Видите ли, об этом алабамском Грамби мы и сами кое-что прослышали. Из-за кого-то или чего-то Грамби пришлось перемениться насчет обращения с женщинами и детьми. — Они с незнакомцем посмотрели друг на друга. — Может, сезон неподходящий на женщин и детей. А может, дело в общественном мнении, раз Грамби у общества на виду. Здешние привыкли к тому, чтоб их мужчин убивали; даже к тому, что стреляли в спину. Но к такому их даже янки не приучали. Видно, кто-то напомнил об этом Грамби? Верно?
Они смотрели друг на друга — и не шелохнулись.
— Но ты, старик, не женщина и не ребенок, — сказал незнакомец. Он непринужденно поднялся, повернулся, перекинул поводья через голову кобылы — в свете костра сверкнули его глаза. — Двинусь, пожалуй, — сказал он. Мы смотрели, как он вскочил в седло, уселся, положил на луку седла маленькие, покрытые черными волосами ручки и сверху вниз смотрел на нас, теперь — на нас с Ринго. — Вам, значит, Эб Сноупс нужен, — проговорил он. — Послушайтесь совета постороннего человека: удовольствуйтесь им одним.
Он повернул кобылу. Я глядел на него и еще, помню, подумал: «Интересно, знает он, что с правой задней ноги потерялась подкова?» — когда Ринго завопил: «Берегись!» — и тут мне показалось, что, как взвилась пришпоренная кобыла, я увидел раньше, чем вспышку пистолета; потом кобыла припустила галопом, а на земле лежал, вопя и чертыхаясь, Дядя Бак и пытался вытащить пистолет; потом мы все вместе попытались пистолет вытащить и стали бороться за него, а пистолет зацепился мушкой за подтяжки, и мы, трое, все боролись за него. Дядя Бак тяжело дышал и чертыхался, вдали постепенно затихал галоп кобылы.
Пуля прошла через мягкие ткани с внутренней стороны той самой руки, которая страдала от ревматизма, отчего Дядя Бак так отчаянно и чертыхался: и ревматизм — последнее дело, сказал он, и пуля тоже — последнее дело, но чтоб и то и другое вместе — это уж для всякого перебор. И потом, когда Ринго сказал ему, что надо еще спасибо сказать, а то каково, если б пуля попала в здоровую руку, — и поесть тогда не сможешь, Дядя Бак, все еще лежа на земле, протянул назад руку, выхватил из костра сук и попытался огреть им Ринго. Мы разрезали рукав и остановили кровотечение, потом он велел мне оторвать кусок от подола рубахи, Ринго подал ему его палку, и он сидел и проклинал нас, пока мы смачивали тряпку в горячей соленой воде; он сам держал себе руку здоровой рукой и чертыхался без передыха, заставляя нас раз за разом совать тряпку в пробитое пулей отверстие. Уж тут он поругался, будьте уверены, и вид у него был немножко такой, как у Бабушки, как у всех стариков, когда им сделают больно; борода дергалась, глаза сверкали, а каблуки и палка так вонзались в землю, точно палка эта прожила при нем так долго, что теперь ощущала и эту тряпицу, и эту соль.
Сперва я решил, что чернявый и есть Грамби, как прежде подумал, что, может, Эб Сноупс — Грамби. Но Дядя Бак сказал, что нет. Наступило новое утро; спали недолго, потому что он никак не мог уснуть; только мы не знали, что это из-за руки, потому что он даже и заикаться нам запретил о том, чтоб нам отвезти его домой. И когда мы позавтракали, мы опять было завели про это речь, но он и слышать не хотел, а с подвязанной у груди рукой и с пистолетом, который ткнул между рукой и грудью, откуда быстро можно его выхватить, уже сидел верхом на муле и твердил: «Погодите. Погодите», — и глаза у него были твердые и сверкали от пролетающих в голове мыслей.
— Я еще не до конца раскусил, — сказал он. — Вчера ночью он нам что-то такое сказал и старался, чтоб мы пока не поняли, что он нам сказал. Такое, что мы сегодня выясним.
— Похоже, про пулю, какую вам не посредине руки влепят, а аккурат промежду и той и другой, — сказал Ринго.
Ехал Дядя Бак быстро; нам было видно, как ходит по бокам мула, поднимаясь и опускаясь, его палка, несильно, но быстро, часто, как у калеки, который куда-то спешит и так давно ходит с палкой, что этого и не замечает больше. Мы ведь не знали пока, что из-за руки он совсем занемог, а на то, чтоб сообразить, он нам времени не дал. Так что мы вперед спешили; ехали вдоль болота, и тут Ринго увидел змею. До вчерашней ночи неделю стояла теплынь. Но вчера ночью подморозило, и теперь мы увидели мокасиновую змею, которая пыталась вернуться к себе в воду, а ее настиг мороз; так она и лежала — хвост на земле, а голова, точно в зеркало вставлена, прихвачена корочкой льда; Дядя Бак повернулся боком на своем муле и закричал нам: