— Вот оно, видит бог! Вот — знак! Ну, что я вам говорил, мы…
Услышали все мы одновременно — три, а может, четыре выстрела; вслед за ними — топот скачущих галопом лошадей, да к нему еще галоп Дяди Бакова мула прибавился, и теперь сам он выхватил пистолет до того, как, зажав раненой рукой палку, свернул с дороги в лес; борода откинулась через плечо и развевалась за спиной. Но мы ничего не нашли. Обнаружили по следам, где стояли пять лошадей, пока люди, что ехали на них, наблюдали за дорогой, обнаружили скользящие следы в том месте, где лошади взяли в галоп, и я спокойно подумал: «До сих пор не знает, что потерял подкову». Вот и все. А Дядя Бак сидит на муле, рука с пистолетом поднята вверх, на плече борода, на спине, точно девчоночья косица, болтается шнур от пистолета, рот раскрыт, глаза мигают и обращены на нас с Ринго.
— Ну, нечистая сила! — говорит он. — Ладно. Возвращаемся на дорогу. Так или иначе уехали они в эту сторону.
Мы повернули. Дядя Бак убрал пистолет, и его палка вновь принялась охаживать мула, когда мы увидели, что тут было и почему.
Это был Эб Сноупс. Он лежал на боку, на привязи у молодого деревца, скрученный по рукам и ногам; на земле ясно видно было, как он пытался закатиться под куст, но его не пустила веревка. После того как он увидел, что не может укатиться так, чтоб мы его не заметили, он лежал с помятым лицом и без единого звука все время наблюдал за нами. Он смотрел на ноги наших мулов — пока что ему не пришло в голову посмотреть повыше, — и не знал, что мы его видим; должно быть, решил, что мы только сейчас углядели его, поскольку внезапно принялся по земле дергаться, и корчиться, и вопить:
— Помогите! Помогите! Помогите!
Отвязали мы его и на ноги поставили, а он все вопил и вопил, и у него дергались и лицо и руки; громко вопил про то, как его поймали и ограбили, и наверняка убили бы, если б не услыхали, как едем мы, и не сбежали; только глаза его не вопили. Они наблюдали за нами, быстро перебегая с Ринго на меня, потом — на Дядю Бака, потом опять — на нас с Ринго; они не вопили, точно глаза принадлежали одному, а раззявленный, орущий рот — другому.
— Значит, они тебя поймали? — сказал Дядя Бак. — Ни в чем не повинного, доверчивого путника. Теперь, по моему разумению, они уже и не прозываются Грамби, верно?
Было похоже на то, как если б мы остановились и развели костер, растопили лед и освободили мокасиновую змею — ровно настолько, чтобы поняла, где очутилась, но не настолько, чтоб поняла, что ей делать. Только, по моему разумению, для Эба Сноупса это чересчур много чести — его с мокасиновой змеей рядом ставить, хоть бы и с маленькой. По моему разумению, плохо его дело обернулось. Похоже, до него дошло, что они безжалостно выбросили его нам и что, если он попытается спасти себя в обмен на них, они вернутся и убьют его. По моему разумению, он решил, что худшее, что с ним может произойти, — это если мы вообще его не тронем. Потому и перестал дергаться, даже врать перестал; с минуту его рот и глаза говорили одно и то же.
— Ошибся я, — сказал он. — Признаюсь. По моему разумению, так каждый ошибается. Вопрос в том, что вы, ребята, собираетесь предпринять.
— Да, — сказал Дядя Бак. — Все ошибаются. Твоя беда, что ошибался ты слишком. Потому ошибки до добра не доводят. Возьми Розу Миллард. Она всего одну и сделала, а глянь, что с ней стало. А ты — две сделал.
Эб Сноупс смотрел на Дядю Бака.
— Какие ж это?
— Поспешил родиться и опоздал умереть.
Он на всех нас посмотрел, быстро так, но не шелохнулся и все продолжал говорить с Дядей Баком.
— Вы не убьете меня. Не смеете вы.
— Мне даже и ни к чему, — сказал Дядя Бак. — Это не мою бабушку ты заманил в тот змеевник.
Теперь он посмотрел на меня, но глаза его опять забегали: с меня — к Ринго и Дяде Баку; теперь они опять были вместе: глаза и голос.
— Что ж, тогда все ничего. Байярд против меня зла не держит. Понимает: чистый случай, что так вышло, а мы ведь это ради его самого, ради его папаши, ради ниггеров ихних делали. Чего там, да я целый год помогал мисс Розе, охранял ее, когда при ней ни одной живой души не было, кроме этих вот детей…
Теперь его голос вновь заговорил правду; навстречу этим его глазам и голосу я и шел. Он повалился назад, скорчился, выкинул руки вверх.
За моей спиной Дядя Бак сказал:
— Эй, Ринго! Не суйся.
Теперь он пятился назад — руки вскинуты вверх — и вопил: