— Трое на одного! Трое на одного!
— Стой спокойно, — сказал Дядя Бак. — Нет тут никаких троих. Не вижу, чтобы против тебя кто вышел, кроме одного из тех детей, про которых ты только что распинался.
Потом оба мы повалились в грязь; дальше мне его уже и не видно было, казалось, я даже и отыскать его не могу, хотя он все вопил, а потом я долго дрался с тремя, не то с четырьмя, пока меня не ухватили Дядя Бак и Ринго, и тогда я снова увидел его: он лежал на земле, прикрывая руками лицо.
— Вставай, — сказал Дядя Бак.
— Нет, — сказал он. — Можете опять все втроем навалиться, можете опять валить на землю, но для этого вам придется сперва меня поднять. Для меня здесь никаких прав нет, никакой справедливости, но запретить мне протестовать вы не можете.
— Подними его, — сказал Дядя Бак. — Я подержу Байярда.
Ринго поднял его; это было все равно, что поднимать полупустой мешок с хлопком.
— Да стойте же вы, мистер Эб Сноупс, — сказал Ринго.
Но он не желал стоять, даже после того, как Дядя Бак с Ринго привязали его к молодому деревцу и Ринго снял свои и Дяди Баковы подтяжки и с него самого тоже снял и связал их со снятыми с мулов поводьями. Эб Сноупс просто висел на веревке, и все, даже и не увертывался, когда опускался хлыст, и приговаривал:
— Вот, вот, вот. Секите меня. Навались, да покрепче — вас ведь тут на меня на одного трое.
— Погоди, — сказал Дядя Бак. Ринго остановился. — Хочешь еще раз попытать, как один на один будет? Можешь любого из нас выбирать.
— Я тоже имею права, — сказал он. — Хоть я и беззащитный, а протестовать все равно могу. Секите меня.
По моему разумению, он был прав. Если б мы его не тронули и просто отпустили, они бы еще дотемна повернули назад и прикончили его. Потому-то ужинали мы все вместе — в ту ночь пошел дождь и нам пришлось сжечь палку Ринго: теперь Дядя Бак наконец признал, что с рукой худо, — и больше всех беспокоился о Дяде Баке Эб Сноупс, говорил, что ничего, он не в обиде, и сам теперь видит, что ошибся, когда доверился тем людям, и что единственное, чего ему теперь хочется, — это домой вернуться, потому как доверять можно лишь тем, кого всю жизнь знаешь, а доверишься чужому — так пеняй на себя, сам виноват, если вдруг обнаружишь, что ел и спал все равно что в гнезде гремучих змей. Но только Дядя Бак пробовал дознаться, вправду ли то был Грамби, как Эб Сноупс замолкал или отнекивался, что вообще в жизни такого не видел.
Они отбыли назавтра утром. К тому времени Дядя Бак совсем расхворался; мы предлагали отвезти его домой или чтоб Ринго отвез его домой, а я остался с Эбом Сноупсом, но Дядя Бак ни в какую не соглашался.
— Грамби может опять поймать его и привязать к другому дереву у дороги, и у вас уйма времени уйдет на похороны, — сказал Дядя Бак. — Отправляйтесь, мальчики, дальше. Теперь уже недолго осталось. И поймайте их! — Он начал кричать; лицо его пылало, глаза горели; он снял с шеи шнур с пистолетом и отдал мне: — Поймайте их! Непременно поймайте!
3
Так что мы с Ринго поехали дальше. Весь тот день шел дождь; теперь дождь шел все время. На каждого приходилось по два мула; двигались мы быстро. Шел дождь; иногда мы не могли и костер развести; тогда-то и потеряли счет времени, потому что однажды выехали к еще горевшему костру и там оказался кабанчик, которого они даже заколоть не успели, и иногда мы ехали так всю ночь напролет, и, когда нам казалось, что прошло два часа, меняли мулов; спали то ночью, то днем и понимали, что они каждый день откуда-то наблюдают за нами, и теперь, когда с нами нет Дяди Бака, даже не осмеливаются делать привалы или искать укрытие.
Потом как-то под вечер — дождь перестал, но облака не расходились, снова повернуло на холод, — начинало уже смеркаться, мы скакали по старой дороге в пойме ручья; под деревьями было темно и тесно, и мы неслись галопом, когда мул подо мною испугался, шарахнулся вбок и остановился, я едва вцепиться успел, чтоб не полететь через его голову на дорогу; потом мы увидели, что висело на суку над дорогой. Это был старый негр в окладе белых волос, пальцы босых ног вытянулись вниз, голова склонилась набок, словно он мирно размышлял о чем-то. К нему была прицеплена записка, но прочесть ее мы смогли, лишь когда на поляну выехали. Это был клочок грязной бумаги, исписанный крупными корявыми печатными буквами, словно это нацарапал ребенок.
ПОСЛЕДНИЕ ПРИДУПРЕЖДЕНИЕ НИ УГРОЗА. ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД. ПОДАТИЛЮ СИВО НАПАМИННАНИЕ. Я ВЫНИС СКОКО НАМЕРЕН ВЫНИСТИ, ХОТ, ВЫ ДЕТИ ХОТЬ НЕТ. Г.
А ниже аккуратным, мелким, красивее, чем у Бабушки, почерком, только было ясно, что писал мужчина, была приписка, и, пока я разглядывал эту грязную бумажку, я вновь-таки увидел, как он сидит насупротив, по ту сторону костра, увидел его аккуратные, маленькие ножки и маленькие, покрытые черными волосами ручки, тонкую грязную рубаху и дорогой, заляпанный грязью камзол.