Настоящий документ подписан не только Г., но и др-ми, один из кот-х, в частности, не столь жалостлив по отн. к детям, как Г. Тем не мен., нижеподп-ся желает предоставить и вам, и Г. еще один шанс. Воспользуетесь им и станете мужчиной. Отвергнете — перестанете быть и ребенком.
Мы с Ринго переглянулись. Некогда на этом месте стоял дом, теперь его не стало. В серых сумерках дорога за поляной вновь уходила в чащу.
— Мож быть, завтра случится, — сказал Ринго.
Назавтра и случилось; в ту ночь мы спали в стогу сена, но с рассветом опять двинулись в путь по смутно различимой дороге в пойме ручья. На этот раз испугался мул под Ринго: так быстро выскочил из кустов тот самый, в заляпанных грязью прекрасных сапожках и камзоле, с пистолетом в маленькой, покрытой черными волосами ручке — между шляпой и бородой виднелись одни только глаза да нос.
— Ни с места, — сказал он. — Все равно вы у меня на мушке.
Мы не шелохнулись. Мы смотрели, как он вновь скрылся в кустах, потом они вышли оттуда уже втроем: этот бородатый и еще один рядом с ним, ведя двух оседланных лошадей, а чуть впереди, заложив руки за спину, — третий, крепкого сложения, с рыжеватой щетиной и белесыми глазами, в выцветшем конфедератском мундире и в башмаках янки, с непокрытой головой и длинным натеком запекшейся крови на щеке, пола мундира обляпана засохшей грязью, и у плеча с той же стороны надорван по шву рукав; мы не сразу сообразили, отчего он кажется таким могутным в плечах — ведь руки крепко связаны за спиной. А потом вдруг поняли, что наконец видим перед собой Грамби, сообразили задолго до того, как бородатый сказал:
— Вам нужен Грамби. Так вот он.
Мы просто сидели на мулах, и все. Потому что после этого те двое на нас даже больше и не взглянули.
— Я послежу за ним, — сказал бородатый. — Садись на коня. — Второй сел на одну из лошадей. В его руке было видно пистолет, направленный Грамби в спину.
— Дай мне нож, — сказал бородатый.
Не шелохнув пистолета, второй передал бородатому нож. Тут заговорил Грамби; до тех пор он не пошевелился, просто стоял, приподняв плечи, и, моргая маленькими белесыми глазками, смотрел на нас с Ринго, и все.
— Ребята, — сказал он, — ребята…
— Заткнись, — сказал бородатый холодным, спокойным, почти что приятным голосом. — Ты и так слишком много болтал. Если б в тот вечер, в декабре, ты сделал, как я тебе сказал, ты б тут не очутился в таком виде. — Мы смотрели на его руку и на нож в ней; по моему разумению, может, на минуту мы с Ринго, да и Грамби тоже, про одно и то же подумали. Но он ударом ножа просто высвободил ему руки и быстро отступил назад. А когда Грамби обернулся, то обернулся прямо на пистолет, который держал в руке бородатый.
— Спокойствие, — сказал бородатый. — Держишь его на мушке, Бриджер?
— Да, — ответил второй. Бородатый, пятясь, дошел до другой лошади и, не опуская пистолета и не сводя глаз с Грамби, вскочил в седло. Потом тоже сидел и сверху смотрел на Грамби — между шляпой и чернильно-черной бородой виднелся лишь маленький нос крючком и глаза. Голова Грамби завертелась туда-сюда.
— Ребята, — говорил он. — Ребята, вы надо мной такое не сделаете…
— А мы ничего тебе и не собираемся делать, — сказал бородатый. — За этих ребят не поручусь. Но раз уж ты у нас по части деток такой деликатный, и они, быть может, с тобой деликатно обойдутся. Однако один шанс мы тебе дадим. — Вторая его рука так быстро скользнула под камзол, что за этим и уследить невозможно было; а едва исчезла — тут же сверкнул второй пистолет, перевернулся и упал к ногам Грамби; опять Грамби двинулся было с места, но пистолеты остановили его. Бородатый сидел на лошади с непринужденным видом, смотрел сверху вниз на Грамби и холодным, спокойным, злым голосом, в котором даже и раздражения не было, говорил:
— В этих краях у нас все шло гладко. И если б не ты, так бы и по сей день продолжалось. А теперь мы вынуждены убраться отсюда, покинуть эти места из-за того, что ты однажды струхнул и застрелил старуху, а потом опять струхнул и отказался исправить свою ошибку. Угрызения, — продолжал он. — Угрызения. Так боялся всполошить округу, что не сыщешь мужчины, женщины или ребенка, хоть белых, хоть черных, которые б не подстерегали нас. А все оттого, что струсил и застрелил старуху, которую до того в глаза не видел. И не ради какой-то выгоды, не за единую хотя б конфедератскую ассигнацию, а потому только, что испугался бумажонки, на которой кто-то нацарапал имя Бедфорда Форреста. А теперь у тебя у самого в кармане точно такая лежит.