Помню ту ночь, когда мы получили письмо и наконец узнали, где Друсилла. Это было в 1864 году, под рождество, после того, как янки сожгли и оставили Джефферсон, а мы даже толком и не знали, кончилась война или все еще идет. Знали только, что три года край наш был наводнен янки, а потом они внезапно ушли и кругом совсем не осталось мужчин. С июля, когда они были в Каролине, мы и от Отца-то ни строчки не получали; жили мы теперь в мире сожженных городов и домов, разоренных полей и плантаций, который населяли одни женщины. Нам с Ринго исполнилось тогда по пятнадцати, и чувствовали мы себя так, точно и есть, и спать, и переодеваться нам приходилось в гостинице, предназначенной лишь для детей и женщин.
Конверт был потрепанный и грязный, и однажды его уже вскрыли, а потом заклеили снова, но на нем до сих пор можно было разобрать: «Хокхерст, округ Гайкон, Алабама», хотя поначалу мы не признали тети Луизину руку. Адресовано оно было Бабушке и написано соком лаконоса на шести вырезанных ножницами из обоев листках, с обеих сторон, и мне вспомнилась та ночь четыре года назад, когда мы с Друсиллой стояли у хижины в Хокхерсте и слушали, как проходят по дороге ниггеры, та ночь, когда она сказала мне про собаку, про то, как утихомиривает собаку, а потом просила передать Отцу, чтобы разрешил ей вступить в отряд и быть с ними. Только я не сказал Отцу. Может, забыл. А потом янки ушли, и Отец со своим отрядом тоже исчез. Потом, через полгода, мы получили от него письмо о том, как они воюют в Каролине, а еще через месяц — от тети Луизы, где говорилось, что Друсилла тоже исчезла: коротенькое письмо на клочке обоев — было видно, где на сок лаконоса попали слезы — про то, что она не ведает, где теперь Друсилла, но готова ко всему наихудшему, поскольку Друсилла, отказавшись предаваться естественному в ее положении горю ввиду гибели на поле брани не только нареченного супруга своего, но даже и родителя, намеренно попирает свой пол, однако она тешит себя надеждой, что Друсилла у нас, и хотя не ждет, чтобы Друсилла своею волею предприняла хоть что-то, чтобы смягчить тревоги матери, но уповает на Бабушку. Но и мы не знали, где Друсилла. Она просто исчезла. Словно бы янки, совершая переход по территории Юга, увлекли за собой не только всех мужчин, какие остались в живых: синих и серых, белых и черных, но даже и ту девушку, которая после гибели своего возлюбленного задалась целью и видом своим, и поведением стать похожей на мужчину.
Потом пришло новое письмо. Только Бабушка уже не могла прочесть его — тогда она уже умерла (это случилось в ту пору, когда Грамби, петляя, повернул назад и по собственному следу проехал мимо Джефферсона, так что мы с Ринго одну ночь провели дома и обнаружили это письмо — его переслала нам миссис Компсон), и далеко не сразу мы смогли понять, о чем толкует тетя Луиза. Написано оно было все на тех же обоях, на этот раз — на шести страницах, только в этот раз тетя Луиза не накапала в сок лаконоса — видно, очень писать торопилась, сказал Ринго.
«Дорогая Сестра моя!
Думаю, эта новость подействует на тебя так же, как на меня, хотя я одновременно и надеюсь, и молю бога, чтобы она не надрывала тебе сердце, как мне, поскольку это и невозможно, ибо ты — всего лишь тетка, тогда как я — мать. Но не о себе думаю я, поскольку я — женщина, мать и южанка, а за последние четыре года нам выпало на долю научиться сносить все. Но когда думаю я о своем супруге, жизнь положившем ради защиты нашего наследия, наследия доблестных мужчин и беспорочных женщин, о том, как смотрит он с небес на дочь, которая умышленно отринула все, за что он принял смерть, когда думаю о своем наполовину осиротевшем сыне, который однажды спросит меня, почему жертвы мученика-отца оказалось недостаточно для сестры, чтобы сохранить свое доброе имя…»
И дальше в таком духе. Я читал при свете от соснового сука, который держал Ринго, но немного погодя пришлось зажечь другой, и пока что мы добрались только до того, что, когда в битве при Шайло был убит Гэвин Брекбридж и им с Друсиллой не пришлось пожениться, Друсилле была уготована высшая для южанки судьба: быть невестой-вдовой проигранного дела, и что Друсилла не только отринула все это, не только стала падшей женщиной и опозорила память отца, но теперь живет так, что тетя Луиза этого слова и произнести не смеет, но Бабушка сама знает, что это за слово, слава богу, по крайней мере Отец с Друсиллой не родня по крови, поскольку кровной кузиной Друсилла приходилась жене Джона, а не ему самому. Тут вот Ринго засветил второй сосновый сук, и мы разложили на полу куски обоев и наконец выяснили, в чем дело: полгода, как Друсилла уехала, и от нее не было никаких вестей, кроме того, что жива; а потом однажды ночью она вошла в хижину, где жили тетя Луиза и Денни, — дальше шла подчеркнутая строчка, что-то вроде следующего: в костюме не то что мужском, а просто солдатском — и рассказала им, что она уже полгода у Отца в отряде и на ночлег располагается в окружении спящих мужчин, в хорошую погоду не удосуживаясь даже поставить для себя и Отца палатку; и что Друсилла не только не выказала ни стыда, ни угрызений совести, но еще и притворялась, будто даже не понимает, о чем ведет речь тетя Луиза, а когда та сказала, что ей с Отцом следует немедленно обвенчаться, Друсилла ответила: «Неужели ты не понимаешь, что не желаю я больше хоронить на этой войне мужей? Не понимаешь, что я в отряде кузена Джона не затем, чтобы подцепить себе мужа, а затем, чтобы бить янки?» — на что тетя Луиза сказала ей: «Не называй его кузеном, хотя бы там, где тебя могут слышать посторонние».