— Вот, значит, что, — говорила она. — Пришли туда, к лесопилке, и заявляют, что в моем положении… сочувствие и помощь… Совсем чужие; я ни одной из них в глаза не видела, и мне, черт возьми, плевать, что им там… Но чтобы вы с Байярдом… И ты так считаешь? Что Джон и я — что мы… — Тут Лувиния двинулась к ней. Ее рука так быстро скользнула вперед, что Друсилла не успела отпрянуть, и открытая ладонь распласталась спереди на комбинезоне Друсиллы, и вот Лувиния уже обнимает Друсиллу, как, бывало, обнимала меня; Друсилла горько плакала. — Что Джон и я — что мы… Когда Гэвин погиб под Шайло, а дом Джона сожгли, а плантации разорили, а мы с ним… Мы пошли на войну, чтоб воевать с янки, а не женщин ублажать.
— Знаю, что нет, — сказала Лувиния. — Ну, успокойся. Успокойся.
Вот почти и все. Они это быстро провернули. Не знаю, миссис Хэбершем заставила миссис Компсон послать за тетей Луизой или просто тетя Луиза положила им крайний срок, а потом сама объявилась. Потому что мы были заняты: Друсилла, Джоби и мы с Ринго — на лесопилке, а Отец — в городе; с тех пор как он стал уезжать по утрам и возвращаться только вечером, иной раз очень поздно, мы его даже и не видели. Потому что особое тогда было время. Четыре года мы, даже женщины и дети, которые не могли воевать, жили ради одного-единственного: очистить наш край от войск янки; когда это произойдет, полагали мы, все кончится. А теперь как раз так и вышло, вот только еще до наступления лета я услышал, как Отец сказал Друсилле: «Нам обещали федеральные войска: сам Линкольн обещал прислать нам войска. Тогда будет во всем порядок». И это человек, который на протяжении четырех лет командовал полком, открыто провозгласив своей целью выбросить из наших мест федеральные войска. Теперь же получалось, будто мы даже и не сдались, а просто с нашим бывшим противником стали в общий строй против нового врага, и, хотя мы не всегда предвидели те средства, какими тот пользовался, его цели неизменно повергали нас в ужас. Отец, стало быть, целыми днями пропадал в городе. Джефферсон отстраивался заново: здание городского управления, магазины — только Отец и другие мужчины занимались кое-чем поважнее, таким, на что не разрешал ни Друсилле, ни нам с Ринго поехать в город посмотреть. Потом как-то Ринго улизнул и съездил-таки в город, а вернулся — глядит на меня, и глаза у него немножко вращаются.
— Знаешь, я не чего? — сказал он.
— Чего?
— Я больше не ниггер. Меня отменили.
Тогда я спросил, а кто же, раз больше не ниггер, и он показал мне, что у него в руке. Это был новенький кредитный билет на один доллар на представителя Казначейства Соединенных Штатов, округ Йокнапатофа, Миссисипи, аккуратным почерком клерка внизу была выведена подпись: «Кассиус Кв. Бенбоу, исполняющий обязанности судебного исполнителя», а под нею раскорякой жирный крест.
— Кассиус Кв. Бенбоу? — сказал я.
— Имян-но, — сказал Ринго. — Дядя Кэш, который у Бенбоу за кучера был, пока не удрал с янки тому два года как. Теперь вернулся вот и хочет в судебные исполнители выбираться. Вот чем ’сподин Джон и другие белые ’спода и заняты.
— Ниггер? — сказал я. — Ниггер?
— Нет, — сказал Ринго. — Ниггеров больше нет, ни в Джефферсоне, ни еще где. — Потом рассказал мне про двух Берденов из Миссури с патентом из Вашингтона на то, чтобы организовать ниггеров в республиканскую партию, и как Отец и другие намерены этому помешать. — Нет, брат, — сказал он. — Эта война не кончилась. По-настоящему она только-только начинается. Раньше как было: увидишь янки, так ты его сразу узнаешь, потому у него никогда ничего при себе и нету, кроме как ружья, или поводьев для мула, или там горсти куриных перьев. А теперь его и не узнать, и в руке не ружье, а пук таких вот бумажек, а в другой — кипа избирательных бюллетней для ниггеров.