Так вот, мы были заняты: Отца только по ночам и видели, да и то иногда мы с Ринго, а иной раз и Друсилла поглядим на него и спрашивать ни о чем не станем. Оттого они это быстро и провернули, потому что Друсиллу они уже победили; с того дня, как эти четырнадцать леди уселись в кабриолеты и коляски и укатили в город, до того дня, когда два месяца спустя — еще и фургон не успел вкатиться в ворота — мы услышали крик Денни — на одном из сундуков восседала тетя Луиза (вот что добило Друсиллу — сундуки эти. В них лежали ее платья, которых она три года не надевала; Ринго никогда и не видел ее в платье, покуда не явилась тетя Луиза), в трауре, вплоть до крепового банта на ручке зонта, хотя когда мы были в Хокхерсте, она никакого траура не носила (а дядя Деннисон был тогда такой же мертвый, как теперь), для Друсиллы это только отсрочка была. Тетя Луиза подъехала к хижине и вышла из повозки уже в слезах, и, когда говорила, выходило точь-в-точь как в письмах, поэтому приходилось быстро перескакивать с одного на другое, чтобы извлечь хоть какой-то смысл:
— Я прибыла, чтобы в материнских слезах еще раз воззвать к ним, пусть даже я и не надеюсь, что это принесет какую-нибудь пользу, хотя до последнего мгновения я молила о пощаде и сохранении невинности этого мальчика, но чему быть, того не миновать, однако по крайней мере мы сможем втроем нести сообща это бремя. — Она сидела посредине комнаты в Бабушкином кресле, даже зонтик не положила и капор не сняла, уставившись на тюфяк, где спали мы с Отцом, а потом на стеганое одеяло, прибитое к балке, чтобы отгородить комнатку для Друсиллы, и прикладывала к губам платочек, от которого вся хижина пропахла сушеными розами. А потом пришла с лесопилки Друсилла, в грязных, грубых башмаках и в пропотевшей рубахе и комбинезоне, и волосы у нее выгорели от солнца и полны опилок, и тетя Луиза, чуть на нее взглянув, вновь расплакалась, приговаривая:
— Пропащая. Пропащая. Слава тебе, всемилостивый боже, что Деннисон Хок не дожил до этого дня и не увидел того, что вижу я.
Они уже победили Друсиллу. В тот вечер тетя Луиза заставила ее надеть платье; поджидая Отца, мы видели, как Друсилла выскочила в нем из хижины и побежала вниз, к ручью. И когда он приехал и вошел в хижину, тетя Луиза по-прежнему восседала в Бабушкином кресле, прикрыв платочком рот.
— Приятный сюрприз, мисс Луиза, — сказал Отец.
— Для меня в нем нет ничего приятного, полковник Сарторис, — сказала тетя Луиза. — И полагаю, спустя год я не могу назвать это сюрпризом. Хотя потрясение по-прежнему велико.
Так что Отец тоже вышел, и мы спустились к ручью и отыскали Друсиллу — она притаилась за большим буком, сжалась, скорчилась, точно пыталась спрятать от Отца юбку даже в тот миг, когда он поднимал ее с земли.
— Да что значит какое-то платье? — сказал он. — Ничего не значит. Ну, вставай, солдат.
Но они ее победили, как только она позволила надеть на себя платье, они добили ее. Больше она на лесопилку не приходила, и теперь, когда мы с Отцом спали в одной хижине с Ринго и Джоби, я только за столом и видел Друсиллу. А мы занимались тем, что таскали бревна, и разговоры теперь пошли про выборы, про то, как в городе Отец заявил этим двум Берденам, что с Кэшем Бенбоу или любым другим ниггером в кандидатах никаких выборов не состоится, а Бердены эти сказали, пусть попробует остановить их. И к тому же вторая хижина теперь целый день была набита дамами из Джефферсона, так что можно было подумать, будто Друсилла — дочь миссис Хэбершем, а не тети Луизы. Заявлялись дамы сразу после завтрака и торчали там целый день, и за ужином тетя Луиза восседала в своем черном траурном наряде, только без капора и зонтика, с каким-то начатым черным вязаньем, которое она повсюду таскала с собой, но которое отнюдь не приближалось к завершению, сидела, предусмотрительно заткнув за пояс сложенный платочек (зато аппетит у нее был отличный, ела она даже больше Отца, потому что до выборов тому оставалась всего неделя, и, по моему разумению, его мысли были заняты Берденами), и отказывалась с кем бы то ни было разговаривать, кроме Денни; Друсилла пыталась есть, лицо у нее было напряженное и вытянутое, а глаза как у человека, которого давно уже надломили, и он держится на одних нервах.
Потом Друсилла сломалась: добили ее. Потому что сильная была; ненамного старше меня, она предоставила тете Луизе и миссис Хэбершем выбрать игру и побивала обеих до того самого вечера, когда тетя Луиза обошла ее с тыла и выбрала такую игру, с которой не сладишь. Я как раз ужинать шел и, не успел я догадаться и остановиться, услышал, как они в хижине разговаривают: