Эльвира».
Достигнув поселения, два каравана разъехались. Один направился к поместью Полковника, другой — на юг, вдоль берега Тобиной речки к участку, расположенному милях в четырех от того места, где она, оставив позади топи, резво несет свои воды, большую часть года окрашенные в рыжевато-желтый цвет, между низкими полями сплошного чернозема. Земля была тучная, лучше, чем у Полковника, но участок не столь красиво расположен. Выбрал его дядя Йорга, Уильям, сообразивший, что новый край предоставляет ему возможность избавиться от своего беспутного племянника и всех его чад, и выбрал он хорошо, чтобы Йорг потом не отговаривался, что с землей ему не повезло.
Здесь с помощью двух сыновей-подростков Йорг выстроил небольшой домик и расчистил землю от тростника и кустарника. Новых детей у Эльвиры не было, и Йорг вступил на путь добродетели. Эльвира писала своей кузине Мэри, что «хоть и трудно поверить, но похоже, что в нашей глухомани характер Йорга изменился совсем». Уже свыше двух лет, писала она, у него не было ни одного припадка раскаяния. «То ли он окончательно остепенился, то ли перестал быть истовым методистом; как бы то ни было, жизнь стала много приятнее. Здесь до сих пор еще нет церкви и ни одного священника, правда, ходят слухи, что появился странствующий проповедник, очень надеюсь, что это только слухи, так как мне совсем не хотелось бы, чтобы Йорг снова распалялся. Похоже, что в его случае распутство и религия прекрасно сочетаются — разврат толкает его в церковь, и церковь в разврат. Поскольку как с тем, так и с другим здесь слабовато, жизнь течет мирно.
Поговаривают, что сюда собирается Генри — кузен Йорга, — чтобы в компании с Йоргом открыть лесопилку и сыромятню. Той и другой здесь очень не хватает, и не исключена возможность, что твоя кузина Эльвира закончит свой жизненный путь в богатстве и довольстве».
Только раз еще упомянула она в письме Полковника: «Мы не часто видимся с Полковником и его женой. Полковник и Йорг не сошлись характерами. Йорг считает того чудаком и говорит, что здесь вовсе ни к чему пыжиться, как Полковник, который держит конюшню и слуг. А миссис Макдугал все так же пуста и легкомысленна и не слишком-то умна».
Эльвира учила своих младших читать и писать, шить и готовить. Эльвира же наставляла их в правилах веры — не эмоциональной веры, которую избрал их отец, а более умеренной, исповедуемой епископальной церковью. Из всех детей одна только Марианна — двойняшка пышноволосой Сапфиры (той, что собирала в свою сорочью сумочку всякие сокровища) — сочла веру матери слишком холодной по своему темпераменту. Из Мэриленда приехал двоюродный брат Йорга, Генри; приехал он с деньгами, и вместе с Йоргом они построили лесопилку и сыромятню, которые сразу начали давать хороший доход. Когда наконец в городке была построена методистская церковь, распутство и религия вновь одолели Йорга, но Эльвира больше уже не прислушивалась к его самобичеванию. После смерти кузена Генри, который умер, упав с чердака лесопилки, она оказалась слишком занята ведением дел обоих предприятий и нянченьем внуков, которые прибывали на свет с головокружительной быстротой. Один за другим женились и выходили замуж ее дети, сыновья становились отцами и дочери — матерями, так что в семьдесят лет у нее было сто три внука; она знала, что Йорг имеет сверх того много других внуков, а сколько — этого он и сам не знает. Из ее собственного выводка методистка Марианна, похожая на отца, вышла замуж за выходца из Новой Англии по фамилии Уиллингдон, который приехал в Пентленд преподавать в школе, но бросил учительство и пошел работать к Ван Эссенам, что оказалось несравненно более выгодным. Он был трезвый, уравновешенный конгрегационалист и не верил ни в ад, ни в прочие глупости. «Как раз то, что нам надо, — писала Эльвира своей кузине Мэри, с которой не виделась уже двенадцать лет, — уж он-то сумеет прибрать к рукам людей вроде Марианны и ее папаши. С ним не покуролесишь».
С дагерротипа, увиденного Джонни впервые, когда ему было двенадцать лет, на него смотрели два лица — желтые, древние и злобные. Дагерротип был сделан в день их золотой свадьбы, когда Ему — Томасу Уиллингдону — было восемьдесят три года, а Ей — Марианне Уиллингдон — семьдесят два. Но Джонни показалось, что на самом деле они гораздо старше, потому что выглядели они как пара старых-престарых орлов, таких старых, что только одному богу известно, когда они появились на свет. Лица были безобразны, но, вглядевшись, вы понимали, что когда-то эти люди были благообразны, а может, даже красивы. Рты у обоих провалились и отвисли, крючковатые носы напоминали клювы хищных птиц, а острые подбородки сильно выдались вперед. Вне всякого сомнения, эти пожелтевшие лица могли принадлежать только ведьме и колдуну. К старости конгрегационалист и методистка стали очень похожи друг на друга, словно навязчивая идея, неотступно преследовавшая обоих, постепенно переделала строение их лиц, столь непохожих вначале, и придала им под конец жизни эти резкие, твердые и жесткие очертания.