— А это кто, умоляю? Твой свадебный кортеж из одних беспамятных? Дружки по убийству и грабежу?
— Они приехали голосовать, — сказала Друсилла.
— Голосовать, — повторила тетя Луиза. — Ах, голосовать. Поскольку ты вынудила свою мать и своего брата находиться под одной крышей с растлением и прелюбодеянием, так теперь ты воображаешь, что можешь также принудить нас, дабы укрыться от насилия и кровопролития, жить в избирательной кабине? Принеси-ка мне этот ящик. — Но Друсилла не шелохнулась, она стояла в порванном платье и загубленной фате, скомканный веночек свис набок, удерживаясь на нескольких шпильках. Тетя Луиза сошла по ступенькам вниз; мы не знали, что она собирается сделать: просто сидели и смотрели, как она выхватила ящик из рук Друсиллы и швырнула через двор. — Иди в дом, — сказала она.
— Нет, — сказала Друсилла.
— Ступай в дом. Я сама пошлю за священником.
— Нет, — сказала Друсилла. — Это же выборы. Неужели ты не понимаешь? Я уполномоченный по выборам.
— Значит, ты не желаешь?
— Я не могу, я должна… — Голос у нее звучал как у маленькой девочки, которую застигли играющей в луже. — Джон сказал, я…
Тут тетя Луиза расплакалась. Она стояла в своем черном платье, без своего вечного вязанья и впервые, насколько я видел, даже без платочка, и плакала, пока не подошла миссис Хэбершем и не увела ее в дом. Потом начали голосовать. На это тоже ушло немного времени. Поставили урну на колоду, где Лувиния стирала белье, Ринго принес сок лаконоса и кусок старой оконной занавески, который разрезали на бюллетени.
— Пусть те, кто за то, чтобы достопочтенный Кассиус Кв. Бенбоу стал судебным исполнителем Джефферсона, напишут на своем бюллетене «да», а кто против — «нет», — сказал Отец.
— А чтоб сэкономить время, писать всем буду я, — сказал Джордж Уайат.
Так что он приготовил пачку бюллетеней и надписывал, положив на седло, и не успевал дописывать, как люди забирали их и бросали в урну, а Друсилла выкрикивала имена. Нам было слышно, как в хижине все еще плакала тетя Луиза, и видно, как остальные дамы наблюдают за нами в окно. Времени ушло немного.
— Нечего и трудиться пересчитывать их, — сказал Джордж Уайат. — Все проголосовали «нет».
Вот и все. Потом они уехали в город и увезли с собой ящик, а Отец с Друсиллой в разодранном подвенечном платье, измятом веночке и фате стоял у колоды и смотрел им вслед. Только на этот раз даже Отец не смог их остановить. Раздалось громкое, звонкое, переливчатое и яростное, какое слышали янки сквозь дым и галоп:
— Иээээй, Друсилла! — вопили они. — Иэээээй, Джон Сарторис! Иэээээй!
1
Это было сразу же после ужина. Расположившись подле лампы, я только открыл свой том Кока, как услышал в зале шаги профессора Уилкинса, потом — мгновение тишины; его рука опустилась на дверную ручку. Я должен был понять. Люди много говорят о предчувствии, но у меня никакого предчувствия не было. Услышал его шаги по лестнице, затем — через зал, они приближались, и в них абсолютно ничего не было; хоть я и жил в его доме все эти три года, что учился в колледже, и она оба — профессор и миссис Уилкинс — именовали меня в доме Байярдом, он ни за что не вошел бы в мою комнату, как и я в его — или в ее, — не постучавшись. Потом одним из тех жестов, с помощью которых или посредством которых чуть ли не мучительное, неослабное наставление юношества дает в конце концов сбой, он с силой толкнул дверь внутрь, так что она стукнулась о предохранительный шпенек у стены и, стоя в дверях, проговорил:
— Байярд, Байярд, сын мой, дорогой мой сыночек.
Я должен был понять; я должен был быть к этому готов. А может, я и был готов, потому что, помню, осторожно закрыл книгу и даже перед тем, как встать, отметил место. Он (профессор Уилкинс) что-то там делал, с чем-то возился, оказалось — с моим плащом и шляпой; он подал их мне, и я взял, хотя в плаще никакой потребности не было, если только — это я тогда еще подумал — до того, как я вновь увижу эту комнату, не пойдут холода и дожди (хотя стоял октябрь, равноденствие еще не настало), и, чтобы вернуться, — если я вообще вернусь — мне все равно понадобится плащ, я подумал:
«Боже, если б только он сделал это вчера, толкнул, не постучавшись, эту дверь, если б это вчера она так врезалась и отскочила и я мог бы поспеть туда до того, как это случилось, и быть там, когда это случалось, быть рядом с ним, когда довелось ему пасть и лежать распростертым во прахе».
— Ваш слуга дожидается внизу, в кухне, — сказал он. Лишь через много лет он рассказал мне (кто-то рассказал; должно быть, судья Уилкинс), как Ринго, оттолкнув кухарку, вошел в дом и прошел в библиотеку, где сидели они с миссис Уилкинс, и безо всякой подготовки и, на ходу поворачиваясь, чтобы удалиться, сказал: «Нынче утром застрелили полковника Сарториса. Скажите ему — я подожду в кухне», — и удалился прежде, чем хоть один из них успел двинуться с места. Он проехал сорок миль, однако наотрез отказался от еды. Теперь мы направлялись к двери — к двери, по эту сторону которой я провел три года вместе со своими догадками, с тем, в чем я должен был — теперь я это знал — быть уверен, чего должен был ожидать, и тем не менее, услышав за ней эти приближающиеся шаги, ничего в этих шагах не услышал. — Не могу я хоть чем-нибудь быть вам полезен?