— Да, сэр, — сказал я. — Лошадь для моего слуги. Он наверняка захочет поехать со мной.
— Да берите мою — то есть лошадь миссис Уилкинс, — воскликнул он. Тон его ничуть не изменился, однако ж он именно воскликнул, и, мне кажется, оба мы в один и тот же миг сообразили, как это смешно: коротконогая, широкопузая кобыла, которую миссис Уилкинс впрягала в похожий на корзину возок, страшно напоминала своим видом какую-нибудь старую деву — учительницу музыки; и сколь оно кстати, как было бы кстати, если б меня окатили ведром холодной воды.
— Благодарю, сэр, — сказал я. — Она нам не понадобится. Я возьму лошадь в платной конюшне, когда пойду за своей.
Притом, не успев еще договорить, я знал, что в этом тоже нет никакой надобности, что до того, как явиться в колледж, Ринго заехал на платную конюшню и позаботился об этом и у коновязи нас будут ждать — оседланные — свежая лошадь для Ринго и моя кобыла и нам вообще не придется ехать через Оксфорд. Если б за мной приехал Луш, он бы до этого не додумался — поехал бы прямиком в колледж, к профессору Уилкинсу, сообщил свою новость и потом сел, предоставив мне с этого момента управляться самому. А Ринго не таков.
Он вышел из комнаты следом за мной. И с этого мгновения до того, как мы с Ринго умчались в пышущую жаром, тяжелую, пыльную тьму, которая носила в себе, точно роженица, переходившая свой срок, запоздавшее равноденствие, от бремени которого все не могла разрешиться, он не отставал от меня, то был рядом, то чуть-чуть сзади, я не знал, где именно, да и было мне все равно. Он старался подыскать слова, чтобы предложить мне свой пистолет. Я чуть ли не наяву слышал, как он произносит: «Ах, несчастная, несчастная земля; не прошло еще и десяти лет, как она оправилась от лихорадки, а люди по-прежнему должны убивать друг друга, мы по-прежнему должны нести каиново проклятие, расплачиваясь той же монетой». Только на самом деле он не сказал этого. Просто шел за мной по пятам, то где-то сбоку, то сзади, пока мы спускались по лестнице, направляясь туда, где внизу, в зале, под люстрой, меня ждала миссис Уилкинс, худенькая, седая женщина, которая напоминала мне Бабушку — не потому, что была на Бабушку похожа, а потому что знала Бабушку, — с поднятым вверх неподвижным, встревоженным лицом, по которому была разлита мысль: «Взявший меч от меча и погибнет» — совсем, как размышляла бы сейчас Бабушка — и навстречу которому я теперь шел, вынужден был теперь идти, не потому что приходился Бабушке внуком или провел у них в доме три университетских года и был примерно одного возраста с ее сыном, погибшим чуть ли не в последнем сражении девять лет назад, но потому, что сейчас я Сарторис. (Сарторис — это промелькнуло у меня в голове одновременно с: наконец это случилось — в тот миг, когда профессор Уилкинс распахнул ко мне дверь.) Она не предложила мне ни лошади, ни пистолета, и не оттого, что любила меня меньше, чем профессор Уилкинс, но оттого, что была женщиной и, стало быть, умнее всякого мужчины, иначе мужчины не продолжали бы войну еще два года после того, как поняли, что их разгромили. Она (маленькая женщина, с Бабушку) просто положила мне руки на плечи и сказала:
— Передайте от меня привет Друсилле и тете Дженни. И когда сможете — возвращайтесь.
— Не знаю только когда, — сказал я. — Не знаю, что мне предстоит.
Да, я врал даже ей; не прошло и минуты с тех пор, как он толкнул мою упруго отскочившую дверь, как я уже начал понимать, сознавать то, что мне еще нечем было измерить, кроме того, кем я, вопреки самому себе, воспитанию и происхождению (а может, и благодаря им), становился, во что, как мне уже было заметно, я превращался — и страшился поры испытаний; помню — ее руки все еще лежали у меня на плечах — я подумал:
«По крайней мере вот у меня возможность выяснить, тот ли я, что мне кажется, или это только надежда, и способен ли я совершить то, в чем учил себя видеть праведное, или то одни мечты».