— Так это или нет, — сказал он, — а мы с ребятами знаем, что Джон прав, да и большинство из тех, кто живет в нашем округе, — тоже. Но он должен оставить Редмонда в покое. Я знаю, в чем беда: ему пришлось слишком много убивать, это на человеке плохо сказывается. Полковник храбр, как лев, мы все это знаем, но и Редмонд — не трус, ни к чему заставлять отважного человека, который один раз ошибся, все время проглатывать обиду. Ты не можешь поговорить с отцом?
— Не знаю, — сказал я. — Попробую.
Но случая мне не представилось. То есть я мог бы поговорить с ним, и он бы меня выслушал, но он бы не смог меня услышать, потому что, сойдя с решетки паровоза, сразу же включился в кампанию по выборам в законодательное собрание. Может, он и знал, что ради спасения чести Редмонду придется выступить его соперником даже при том, что он (Редмонд) наверняка знал, что после того, как в Джефферсон прибыл поезд, у него нет шансов выиграть у Отца, а может, Редмонд уже выставил свою кандидатуру, и Отец как раз потому и ввязался в эту кампанию, не помню. Так или иначе они выставили свои кандидатуры; это было жестокое состязание, в котором Отец непрестанно травил и травил Редмонда безо всякой нужды и причины, поскольку оба знали, что Отец получит громадный перевес. Так и вышло, и мы думали, что на том он успокоится. Быть может, он и сам так думал, как пьяница уверен, что покончил с пьянством; и вот в тот-то день мы и гуляли с Друсиллой по саду, и я упомянул, что сказал мне Джордж Уайат, она опустила мою руку, повернула меня к себе лицом и сказала: