Вначале, до замужества, Марианна была похожа на своего отца Йорга Ван Эссена. Те же энергичные красивые черты, излишне — но самую малость — красные и спелые губы и, пожалуй, слишком яркий румянец. Пылкие женщины при взгляде на ее отца, когда тот был молод, в расцвете сил и даже в пожилом возрасте, приходили в возбуждение. Щеки их вспыхивали, и пульс учащался. Сами того не замечая, они вскидывали голову, и глаза их загорались. Словно сам вид его — даже когда он не подозревал об их присутствии — сулил неиссякаемые, дух захватывающие наслаждения. Так же действовала на сильных мужчин и его дочь Марианна, тревожа и приводя их в приятное возбуждение. Когда Томас Уиллингдон впервые появился у них, чтобы помочь ее отцу в деле управления лесопилкой и сыромятней, ее лицо еще не было старым, морщинистым и злым. Она казалась не созданной для тесных корсажей и пышных, шуршащих юбок. Ей следовало бы ходить голой на радость окружающим. Точно таким был и ее отец в молодости. Но только мать, мудрая Эльвира, понимала это — видела ее насквозь. Все остальные: братья и сестры, отец — беспутный, не слишком умный Йорг, соседи — считали, что Марианна просто истеричная, взбалмошная девица, падающая в обмороки и посещаемая виденьями. Когда ей было восемнадцать, в поселок к ним явился пророк Илья Данкер проповедовать свое безнравственное и пагубное учение. Это был высокий, мускулистый, черноволосый и чернобородый человек с яркими губами, и, когда он двинулся со своей проповедью дальше, Марианна убежала из дому, чтобы последовать за ним. Одна только Эльвира догадалась, куда она пропала. Эльвира оседлала лошадь и поскакала вслед за пророком, чтобы забрать дочь домой, и целый месяц потом ни на минуту не спускала с нее глаз.
В конце месяца Томас Уиллингдон поселился в доме Ван Эссенов, и Марианна влюбилась в его камейный профиль. Пророк был забыт.
Трудно представить себе людей более несхожих, чем этот только что появившийся на их горизонте молодой человек и основатель секты данкеритов. Оба были высокого роста, но пророк обладал широченными, мускулистыми плечами, тогда как Томас Уиллингдон был долговяз, сухопар и жилист. У этого новоанглийца была точеная голова, тонкий с горбинкой нос и тонкий, но красиво очерченный рот; он носил бакенбарды, был белокур, аристократичен, нервен, подчеркнуто вежлив, однако в недостатке воли упрекнуть его было нельзя. Он обладал внутренней силой, только за этой силой чувствовались холодок и расчет, словно страстей для него не существовало, а все желания были взвешены и продуманны. Никто никогда не видел его веселым или рассерженным. Лицо его неизменно выражало зловещее спокойствие.
Подобно Полковнику, он вырос в строгих традициях. Полковник по складу ума был демократом, Томас же Уиллингдон никогда таковым не прикидывался, тем не менее в глубине души каждый считал себя несравненно более умным, развитым, проницательным и чутким, чем все прочие граждане округа. Дружбы, однако, между ними не было, и при встрече разговор их исчерпывался несколькими любезными фразами. Один был отпрыском известных в Новой Англии судовладельцев, другой происходил из самых крупных мэрилендских землевладельцев.
Глядя на Томаса Уиллингдона, можно было подумать, что он явился в городок прямо из Англии, — так бережно хранились старые традиции в его семье. Предки его не были ни пуританами, ни мелкими лавочниками, как большинство новоанглийцев. Его прадед был военным и попал в Бостон из Шропшира вместе с губернатором Андросом; но к военному делу душа у него не лежала, и его не прельщали ни мундир, ни ратные подвиги, ни слава, поэтому, когда губернатор Андрос отбыл в Англию, он остался в колонии, чтобы там жениться и стать основателем рода. Это был человек оригинальный: с одной стороны, трезвый и расчетливый делец, с другой — увлекающийся и неуравновешенный мечтатель. Он был музыкантом и соорудил орган по своему эскизу — первый в Америке. После себя он оставил вдову и двух сыновей, которые жили в своем поместье неподалеку от Бостона и ходили в англиканскую церковь, где занимали наиболее почетное место у самой кафедры. Сыновья заказали свои портреты Копли и продолжали вести образ жизни шропширских помещиков. Впервые семейные традиции пошатнулись в третьем поколении, когда двое Уиллингдонов — по всей вероятности, с кровью, подпорченной двумя поколениями «колониальных» браков, — перешли в конгрегационализм. Томас Уиллингдон был третьим сыном одного из них. Родители хотели, чтобы он стал проповедником, но он так никогда и не принял духовного сана и, когда ему было уже под тридцать, отправился в Западную Резервацию попробовать свои силы в качестве педагога.