— Даже если б ты целый день прятался в хлеву, Байярд, — сказала она. Я взял шляпу; спокойно, приветливо, будто говорила с незнакомцем, с гостем, она добавила: — В Чарлстоне я видела множество беженцев, людей, которые бежали от блокады. Понимаешь, это были герои — в своем роде герои — не потому, что они помогали продлить существование Конфедерации, а в том смысле, в каком были героями для маленьких детей и глупых молодых женщин Дэвид Крокет или Джон Севьер. Среди них был один, англичанин. Он не имел к этому никакого отношения; конечно, как у всех, тут были замешаны деньги. Но для нас он был Дэвидом Крокетом, потому что к тому времени мы все позабыли, что такое деньги, что с ними делают. Когда-то он, вероятно, был джентльменом или вращался среди джентльменов, до того, как сменил фамилию, и весь его словарь состоял из девяти слов, хотя, должна признать, с их помощью он обходился недурно. Первые четыре: «Я выпью рому — благодарствую»; потом, потом, когда, бывало, выпьет рому, так, обращаясь через бокал с шампанским к обшитой оборками груди или глубокому вырезу, какому там случится быть, пустит в ход пять остальных: «Вот так луна, черт дери!» Вот так луна, черт дери, Байярд!
У парадного крыльца меня ждал Ринго с Бетси. Он опять не взглянул на меня, даже когда протянул мне поводья, его угрюмое лицо было опущено вниз. Но сказать ничего не сказал; я не оглянулся. И, конечно, едва успел: в воротах я повстречался с каретой Компсонов — когда мы поравнялись, генерал Компсон приподнял шляпу, — я тоже. До города — четыре мили, не проехал я и двух, как услышал, что меня нагоняет лошадь, я не оглядывался — знал, это Ринго. Я не оглядывался; он ехал на одной из упряжных лошадей, поравнялся со мной и на миг взглянул мне прямо в лицо — устремленные на меня с вызовом красные глаза бешено вращаются, мрачное лицо исполнено решимости; поехали дальше. Теперь мы ехали по городу — по длинной, тенистой улице, которая ведет на центральную площадь, а в конце ее стоит новое здание городского управления; теперь было одиннадцать: завтрак давно прошел, до полудня еще далеко, так что на улице — одни женщины и меня не узнают, по крайней мере шаг прохожих не обрывается вдруг мертвой паузой на полном ходу, словно в ногах они притаились — стремительные взгляды и затаенное дыхание, — это не начнется, пока мы не выедем на площадь, и я думал: «Если б только я мог стать невидимкой, пока не доберусь до лестницы, что ведет в его контору, и пока не начну подниматься». Но нет, невозможно; мы подъехали к гостинице Холстона, и я увидел — не смотрел на них, а увидел, — как вдруг с перил галереи соскользнул спокойно длинный ряд ног, я остановил Бетси, подождал, пока Ринго слезет с лошади, потом спешился сам и отдал ему поводья.
— Подожди меня здесь, — сказал я.
— Я с тобой, — сказал он негромко; мы стояли под пока еще настороженными взглядами и мирно беседовали, будто два заговорщика. Потом я увидел пистолет, очертания пистолета под рубахой, вероятно, тот что мы отобрали у Грамби, когда мы убили его.
— Нет, — сказал я.
— Да.
— Нет.
Я пошел по улице дальше, под палящим солнцем. Теперь почти что наступил полдень, и я не слышал никаких запахов, кроме вербены у меня в петлице, словно она притягивала все солнце, весь разлитый в воздухе нещадный зной, в котором, казалось, никак не могло наступить равноденствие, и пропускала все это через себя, так что я двигался в облаке запаха вербены так же, как мог бы двигаться в облаке сигарного дыма. Потом рядом со мной очутился Джордж Уайат (не знаю, откуда он взялся), а в нескольких ярдах за ним — пятеро или шестеро из бывшего Отцова отряда, и рука Джорджа обхватила мою руку и тянет меня в подъезд из-под жадных, подобных затаенному дыханию взглядов.
— У тебя тот пистолет? — говорит Джордж.
— Нет, — говорю.
— Хорошо, — говорит Джордж. — Ненадежная штука — не стоит с ним связываться. Кроме полковника, никто и никогда не умел обращаться с такими как следует; я вот не умею. Возьми этот. Надежный — только утром пробовал. На. — Он уже совал мне его в карман, потом с ним, казалось, случилось то же, что вчера вечером с Друсиллой, когда она поцеловала мне руку, — через это прикосновение что-то передалось, миновав вообще его мозг, прямо в тот простой кодекс, которым он жил: Джордж тоже вдруг отпрянул назад, с пистолетом в руке, уставился на меня тусклыми, оскорбленными глазами и, взвизгивая от ярости, прошептал: — Кто ты такой? Неужели ты зовешься Сарторисом? Клянусь богом, если ты его не убьешь, это сделаю я.