Теперь мне не грозило, что я начну задыхаться: мной овладело страшное желание расхохотаться, так, как смеялась вчера Друсилла, и сказать: «Вот и Друсилла так сказала». Но я не стал. Сказал только:
— Я справлюсь сам. Вам незачем ввязываться. Мне не нужны помощники.
Постепенно его жаркие глаза угасли, точь-в-точь как когда подкручиваешь лампу.
— Что ж, — сказал он, вновь засовывая пистолет в карман. — Уж ты извини меня, сынок. Надо бы мне сообразить, что ты не сделаешь ничего такого, от чего Джон не смог бы спать спокойно. Мы пойдем за тобой — подождем у лестницы. И помни: это храбрый человек, но со вчерашнего утра он в полном одиночестве сидит в конторе, дожидаясь тебя, и нервы у него — на пределе.
— Я запомню. И мне не нужны помощники. — Я уже двинулся вперед, когда вдруг, совершенно и не предполагая даже, что скажу, я сказал: — Вот так луна, черт дери!
— Что? — спросил он.
Я не ответил. Пошел дальше, теперь уже через самую площадь, под палящим солнцем; следом — они, хотя и не очень близко, так что я их только потом увидел, в отдаленье, в окружении спокойных глаз, которые тоже пока не следовали еще за мной, просто остановились на том месте, где были — у магазинов и у дверей городского управления, — и ждали. Ровным шагом шел я дальше, окутанный теперь яростным уже запахом вербены. Потом на меня упала тень; я не остановился — взглянул раз на небольшую выцветшую табличку, укрепленную на кирпичной стене: «Б. Дж. Редмонд, адвокат», и начал подниматься по лестнице, по деревянным ступенькам, истоптанным тяжелыми, озабоченными сапогами деревенских жителей, которые приближались по ней к своим тяжбам, по заплеванным ступенькам в табачных пятнах, потом подошел темным коридором к двери, где опять стояло его имя: «Б. Дж. Редмонд», постучал один раз и открыл. Он сидел за столом, человек немногим выше Отца, но полнее, как полнеют люди, которые большую часть времени проводят, сидя и слушая посетителей; свежевыбритый, в свежем белье; адвокат, однако лицо не адвокатское и гораздо более худое, чем можно было предположить по фигуре, напряженное (и трагическое, да, теперь я это знаю) и измученное под недавними, аккуратными, уверенными взмахами бритвы, — вяло сжимая рукой (и ни во что не целясь) пистолет, который лежал перед ним на столе. В этой аккуратной, чистой, убогой комнате совсем не пахло спиртным, даже табаком не пахло, хотя я знал, что он курил. Я не останавливался. Размеренным шагом направился к нему. От двери до стола было около двадцати футов, однако я шел словно во сне, где нет ни времени, ни меры, словно простое хождение не более предназначено для преодоления расстояния, чем вот его неподвижное сидение. Мы не говорили. Словно оба мы знали, чем станет этот обмен словами, знали его бесполезность; он мог бы сказать: «Выйди, Байярд. Уйди отсюда, мальчик», — а затем: «Ну, тогда взводи. Я позволю тебе взвести пистолет», и было бы то же самое, как если б он ничего не сказал. Так что мы не говорили, я просто шел к нему размеренным шагом в то время, как пистолет поднимался со стола. Я наблюдал, видел укоротившимся под углом дуло и знал, что он промажет, хотя рука не дрожала. Я шел навстречу, навстречу пистолету в этой твердой, как скала, руке — пули я не слышал. Быть может, я не слышал даже звука выстрела, хотя помню неожиданно раскрывшийся оранжевый цветок и дым, когда они появились на фоне его белой рубашки, как они появились на фоне замызганного конфедератского мундира Грамби; я все еще наблюдал за укоротившимся под углом дулом, которое, я знал, не было наведено на меня, увидел вторую оранжевую вспышку и дым и опять не услышал пули. Тогда я остановился; тогда все и кончилось. Я наблюдал, как короткими рывками пистолет опустился на стол; увидел, как он его выпустил и сел, откинувшись назад, и обе руки положил на стол; я посмотрел на его лицо и понял, что значит, когда не хватает воздуха и легкие ничего не могут извлечь из атмосферы. Он встал, конвульсивным движением оттолкнул назад стул и встал, странно мотнув головой; все так же склонив голову набок и выставив вперед одну руку, точно ничего не видел, и опираясь другой о стол, точно сам по себе стоять не мог, он повернулся, прошел к стене, снял с крючка шляпу и, все так же склонив голову набок и вытянув руку вперед, пробрался ощупью вдоль стены, прошел мимо меня к двери и вышел. Это был храбрый человек; никто этого не отрицал бы. Он спустился по лестнице и очутился на улице, где ждали Джордж Уайат и еще шестеро из бывшего Отцова отряда и куда помчались теперь все остальные; в шляпе, с поднятой головой прошел он через самую их гущу (мне рассказывали, как кто-то крикнул ему: «Ты мальчика тоже застрелил?»), не проронив ни слова и уставившись прямо перед собой, потом — спиной к ним, до самой станции, куда только что прибыл направлявшийся на юг поезд, сел в этот поезд и, без багажа, без всего, уехал из Джефферсона, из Миссисипи — и никогда не возвращался.