Я слышал их шаги по лестнице, по коридору, потом — в комнате, но в течение какого-то времени (конечно, не так уж долго) по-прежнему сидел за столом, как сидел он; под ладонью — еще теплый бок пистолета, и ладонь постепенно немела между пистолетом и лбом. Потом я поднял голову — небольшая комнатка набита битком.
— Бог мой! — воскликнул Джордж Уайат. — Ты отобрал у него пистолет и потом промазал, дважды промазал? — И сам себе ответил — с тем же, что и у Друсиллы, пониманием жестокости, которое у Джорджа обернулось действительным постижением человеческого характера. — Нет. Погоди. Ты явился сюда даже без карманного ножа и позволил ему дважды промазать. Святый боже на небеси. — Он обернулся, крикнул: — Убирайтесь отсюда к чертям! А ты, Вайт, скачи в Сарторис, сообщи родственникам, что все кончено и с ним все в порядке. Поезжай! — Так что они отбыли, удалились, в конце концов остался один Джордж, который смотрел на меня тусклым, унылым, пристальным взглядом, задумчивым, но нерассуждающим.
— Вот как, ей-богу, — сказал он. — Хочешь выпить?
— Нет, — сказал я. — Я проголодался. Я вовсе не завтракал.
— Да уж где там, если, когда ты утром встал, ты задумал то, что ты сделал. Ну, пошли. Пойдем к Холстону.
— Нет, — сказал я. — Нет. Туда — нет.
— Отчего «нет»? Ты ничего такого не сделал, чего нужно стыдиться. Я бы так не сделал. Во всяком случае, разок я б в него выстрелил. Но ты решил по-своему — иначе б ты так не сделал.
— Да, — сказал я. — Я бы опять сделал то же самое.
— Черта с два б я это сделал. Хочешь, поедем к вам домой вместе? Мы успеем поесть и выедем так, чтоб как раз попасть на…
Но этого я тоже не мог.
— Нет, — сказал я. — Я все-таки не голоден. Пожалуй, поеду домой.
— Не хочешь подождать — вместе поедем?
— Нет. Поеду.
— Здесь ты никак не хочешь оставаться. — Он вновь окинул взглядом комнату, где все еще держался, в жарком, спертом воздухе все еще висел, хоть и незримо, слабый запах дыма; он помаргивал своими жгучими, тусклыми глазами, которым неведомо погружение в себя. — Вот как, ей-богу, — сказал он. — Может, ты и прав, может, в твоей семье было вдоволь убийств и без… Пошли.
Мы вышли из кабинета. У лестницы, внизу, я подождал, и вскоре Ринго подвел лошадей. Мы вновь проехали через площадь. Теперь на перилах у Холстона (было двенадцать часов) не торчало никаких ног, зато у дверей стояла группа мужчин, и они приподняли шляпы, я свою — тоже, и мы с Ринго поехали дальше.
Ехали не спеша. Вскоре был уже час дня, а может, и больше; вскоре кабриолеты и коляски начнут разъезжаться, так что я свернул с дороги в конце выгона и придержал кобылу, пытаясь открыть, не сходя с лошади, ворота, а потом Ринго слез и открыл их. Под жгучими, нещадными лучами солнца мы проехали через выгон; теперь я мог бы увидеть дом, но я не смотрел туда. Потом мы очутились в тени, душной, густой тени, лишенной всякого воздуха тени в пойме ручья; в кустарнике, в том месте, где мы строили загон, чтоб прятать мулов янки, все еще валялись старые перекладины. Наконец я услышал журчание воды, потом заметил солнечные блики. Мы спешились. Я лег на спину и подумал: «Ну, теперь, если угодно, пускай начинается». Но оно не начиналось. Я заснул. Заснул чуть ли не до того еще, как перестал думать. Проспал я часов пять и во сне ничего не видел, однако проснулся от того, что плакал, плакал так сильно, что не мог остановиться. Рядом со мной сидел на корточках Ринго, солнце зашло, но где-то все еще пела какая-то птица; послышался свисток вечернего поезда, идущего на север, и короткое прерывистое шипение разводимых паров — видимо, останавливался на нашем разъезде. Немного погодя я начал успокаиваться, Ринго принес полную шляпу воды из ручья, но я сам спустился к воде и умылся.