Шагая по проселочным дорогам, он размышлял, куда же ему пойти, и в конце концов решил, что не может больше жить в местах, где всегда можно встретиться с отцом, поэтому он уселся на мула и отправился в Филадельфию.
Город ему не понравился — не понравился, правда, ни больше, ни меньше, чем не понравился бы любой другой город, потому что по характеру своему он не доверял городам, чувствовал к ним отвращение даже; до конца жизни он испытывал неловкость и беспокойство, находясь в городах, и ему всегда почему-то казалось, что от них веет чем-то тлетворным. Это были дни, когда все порты страны кишели людьми, искавшими возможность уехать в Калифорнию, чтобы включиться там в поиски обнаруженного Саттером золота; Джеми встречал их в трактирах, на пристанях и на улицах, разговаривал с ними и в конце концов продал своего мула за двадцать долларов и с этим капиталом в кармане отплыл на корабле, называвшемся «Амаса Б. Уикс», в Панаму.
Путешествие длилось свыше трех недель, и он брался за любую работу, чтобы только отработать свой проезд. Джеми плохо переносил качку, а «Амасу Б. Уикс» непрестанно трепало. Когда они добрались до Панамы, оказалось, что он похудел на восемнадцать фунтов, а путешествие только начиналось. Худшее было еще впереди.
Но он был молод и самонадеян — вероятно, в упорного, крутого отца — и эту самонадеянность сохранял до самой смерти, которая настигла его глубоким восьмидесятисемилетним стариком. Примкнув к отряду из двадцати трех человек, он отправился через джунгли по тропе, ведущей из Колона в Панаму. По пути они заблудились, и им пришлось милю за милей прорубать дорогу мачете, купленными в Колоне, и, когда они в конце концов пришли в город Панаму, их оставалось только девятнадцать, потому что четверо умерли от желтой лихорадки. В городе желтая лихорадка косила людей направо и налево, и не было ни одного корабля, на котором они могли бы спастись. Город был наводнен обессилевшими, мертвенно-бледными людьми, которые умирали по двадцать человек на дню. Смерть крепко держала город в своих когтях, и никакого спасения не было, но каким-то образом, несмотря на предпочтение, которое оказывали комары светлокожим рыжеволосым людям, Джеми Фергюссон умудрился уцелеть. Он ходил за больными и хоронил мертвых, пока наконец из всего их отряда не остались — помимо него самого — один немец да еще уроженец Виргинии, по фамилии Кросби. Когда наконец в гавани появился корабль, борьбы за места не последовало, потому что в городе оставалась лишь горстка людей, желающих уехать в Сан-Франциско. Денег у Джеми не было, и потому он ночью подплыл к кораблю и спрятался в трюме.
Это было маленькое и грязное парусное суденышко, принадлежавшее мексиканцу, и команда его сплошь состояла из мексиканцев. Ванты были гнилые, и течь такая, что половину времени воду приходилось откачивать. Но когда они покинули гавань, желтая лихорадка отвязалась от них. Ни один человек на судне не заболел, и мало-помалу страх отпустил их. Ничего не знавшие о комарах пассажиры усматривали в такой перемене чудо.
Две недели они болтались в водах Тихого океана. Стоял июнь, палубы были раскалены солнцем, и каждый день по нескольку часов им приходилось откачивать воду из трюма. А затем вблизи Лос-Анджелеса они попали в шторм, и целых три дня огромные волны швыряли корабль как щепку. Вода заполнила трюм, капитан вместе со всей командой сложили руки и отдались на попеченье непорочной девы, и к непорочной деве они и угодили бы, если бы не Джеми Фергюссон и не уроженец Виргинии по фамилии Кросби, которые предоставили мексиканцам плакать и взывать к небу, а сами встали к насосам и взяли в свои руки управление кораблем. Всю ночь напролет и часть следующего дня они исступленно откачивали воду и наконец оказались в более спокойных водах между островом Санта-Крус и материком, где на фоне бронзовых гор стояло белое здание отживающей свое миссии святой Варвары. Тут корабль скромно пошел ко дну, а Джеми Фергюссон, Кросби и еще сорок восемь человек поплыли к белому пляжу. Когда Джеми постучал в ворота миссии, насквозь промокшая одежда была его единственным достоянием; в кармане не было ни пенни, но он наконец был в Калифорнии.