Он вернулся в гостиницу, но их дверь оказалась запертой. Изнутри доносился храп Иеронима. Но вместо того чтобы разозлиться, он почувствовал необъяснимое удовольствие, умиротворение даже и улегся на полу под дверью. Засыпая, он думал об Иерониме, одном из своих многочисленных двоюродных братьев, с полным правом носившем фамилию Коук, который, когда ему не было еще двадцати пяти, умудрился убить человека и который, не в пример Тягучке, умел такого девкам наплести, что те только прыскали от смеха и переглядывались.
На следующее утро после завтрака Иероним с Тягучкой и вчерашней брюнеткой поехали кататься по городу в Иеронимовой машине. Женщина уселась с краю, там, где хотел сидеть Тягучка; они разъезжали взад-вперед по Главной улице, и она визжала и махала руками и хохотала в лицо прохожим. «Не знаю я их вовсе, — крикнула она кому-то, какому-то мужчине, — в первый раз в жизни вижу». Даже Иеронима это рассмешило. Но спустя некоторое время после того, как они проехали туда и обратно несколько раз, Иероним объявил, что пора кончать, что они здесь по делу и своим временем не располагают. «Какого черта! Ну еще, хоть один разок», — сказала женщина громко. У нее было широкое, приметное лицо, до того щедро разрисованное помадой, румянами и всякими карандашиками, что Тягучкин глаз беспомощно шарил по нему, не в силах на чем-нибудь остановиться. «Времени на это нет», — сказал Иероним. «Нам за дело браться пора. Так в какую, значит, сторону?» — «Поезжай прямо», — сказала женщина, надувшись. У нее была пышная шевелюра, пышное тело и жадный, красный, будто лакированный, рот, зачаровавший Тягучку, только каждый раз, как он на нее смотрел, она смотрела в другую сторону. Она не обращала на него ни малейшего внимания. Все, что она сделала, — это отпихнула его плечом и бедром, поудобнее устраиваясь на сиденье, но и тогда даже не взглянула на него, будто и не заметила, что он тут сидит. «Держи прямо. Тут еще мили две», — сказала она.
Выехав за город, они через несколько минут остановились у какого-то домика. Одноэтажного домика с облупившейся наружной облицовкой коричневого цвета, поставленного на кое-как сложенный каменный фундамент. «Насколько я знаю, он нигде не работает, — сказала женщина, — от самогонщиков доход имеет, знаешь, которые в дальнем лесу виски гонят и сюда возят». Она подмигнула Иерониму. Сердце у Тягучки тяжело стучало; Иероним все теребил свою бороду. На посыпанной шлаком выездной дорожке растянулась, словно в изнеможении, старая рыжая собака и смотрела на них, собираясь с силами, чтобы залаять. Справа к дому примыкал пустырь, а слева — старый, запущенный фруктовый сад, грушевый. По ту сторону дороги, приблизительно в четверти мили, расположилась небольшая ферма. Тягучке видны были коровы, пасущиеся на берегу ручья. «Ну, ладно, — сказал Иероним, — теперь топай назад». — «Пешком?» — удивилась женщина. «Именно. У нас тут дела. Ведь сказано было тебе?» — «Это какие такие дела?» — поинтересовалась женщина. «Мужские дела», — сказал Иероним снисходительно и, протянув через Тягучку большую косматую руку, погладил женщину по плечу. «Ты пока топай, а мы скорее всего через несколько минут тебя нагоним и подвезем. А пока что, девочка, к Иерониму не приставай». Женщина помедлила, хотя Тягучка видел, что в душе она уже смирилась. «Ладно, — сказала она, — мужские так мужские. Только не надо… Может, лучше не говори Натану, что это я тебя на него навела». — «На этот счет можешь не беспокоиться», — сказал Иероним.
Иероним не спешил: он махал женщине и посылал ей вдогонку воздушные поцелуи, но в конце концов все-таки угомонился, вылез из машины, оправил костюм и пригладил волосы; он снова вытащил из кармана галстук и повязал его. Тягучка, с сумкой в руках, перелез через дверцу с той стороны, где сидел Иероним, и спрыгнул на землю. Собака навострила уши, но с места не двинулась. На открытой веранде сидел маленький мальчик, за спиной у него были навалены груды всякого хлама — щепки, пустые коробки, бочки, мотки ржавой проволоки. Сетчатая дверь отворилась, и из нее вышел еще один мальчик, лет восьми, в джинсах и босой. Он и тот мальчик, что поменьше, и собака, не отрывая глаз, смотрели, как Иероним с Тягучкой прихорашиваются и исступленно приглаживают волосы, поплевывая на ладони, и смотрят прямо перед собой, будто каждый из них — сам по себе. И вот уже было пора: они перепрыгнули через канаву и двинулись к дому.