— Тебя признали невиновным? Как же так?
Иероним пожал плечами:
— Так уж они рассудили.
Теперь человек повернулся к Тягучке, но Тягучка, посрамленный, продолжал смотреть в землю. Он так и видел дядю, широкоскулого и толстощекого, со вставной челюстью, внимательно слушающего, как они с Иеронимом стоят тут на пустыре и продают его.
— Ну а ты чем похвастаешься, сынок? — спросил человек. — Это у тебя не первое дело, а?
Тягучка кивнул, не поднимая глаз.
— Что ж, я за то, чтоб молодым давали дорогу, — сказал человек, и Тягучка при этом, несмотря на стыд, почувствовал прилив гордости. — Люблю, когда молодость и опыт идут, так сказать, об руку, — сказал человек.
Он снова повернулся к Иерониму и протянул руку. Иероним обменялся с ним торжественным рукопожатием; у обоих на лице было одно и то же выражение. Тягучка, спотыкаясь, тоже кинулся к ним через бурьян с рукой. Ему щипало глаза, и он переводил взгляд с одного на другого, будто ждал, что, может, хоть они-то объяснят ему, что это с ним происходит. Но Мотли, у которого лицо начинало постепенно приобретать естественный оттенок, только улыбнулся и сказал: «А теперь пошли в дом».
Час спустя Иероним с Тягучкой выезжали из города. Иероним вел машину быстрее, чем прежде, и все подергивался и ерзал на сиденье, наваливаясь толстым животом на руль. «И до чего ж у меня душа к этому не лежит, просто слов нет, — выговорил он наконец. — Только, сам понимаешь, дядя Саймон все равно долго не протянет. Три-четыре года от силы». Тягучка, разинув рог, смотрел на дорогу. Где-то в голове, у виска, у него было маленькое, пустое углубление, куда падали Иеронимовы слова, и Тягучке ничего не оставалось, как соглашаться с ними. Запав в голову, слова начинали путаться с бранью и криками, которыми дядя Саймон напутствовал их. Старик сидел в своей качалке на открытой веранде, с потеками от жевательного табака, накрепко въевшимися в кожу по обе стороны подбородка, и бешеными глазами смотрел на Иеронима с Тягучкой, которые — один тридцатью, другой сорока годами моложе его — мчались по раскаленным проселкам, чтобы помочь ему поскорее убраться на тот свет. А зубы у него были новые: лет пять им было, не больше. Тягучка помнил, как дядя Саймон привез зубы из города и демонстрировал семье, как они действуют: кусал яблоки и разжевывал, поглядывая на всех злорадно и торжествующе. Дядя Саймон! Тягучке вдруг показалось, будто старик опустил костлявую руку ему на плечо.
— Эй, парень! Ты чего? — спросил Иероним с беспокойством.
— Поручили нам дело, а мы не выполнили, — сказал Тягучка. Он утер нос тыльной стороной ладони.
Иероним призадумался. Потом сказал:
— Что родство! Родство дело случайное; ты сам подумай, что тебе до прочих твоих родственников, дядьев, или братьев, или бабушек, или кто там еще бывает?
Тягучка поморгал:
— Даже сыну до отца? Если у него отец есть?
Вот всегда так с Тягучкой: обязательно он рано или поздно на эту тему свернет. Обычно всякий, с кем он заговаривал, только смущенно пожимал плечами, но Иероним только взглянул на него обалдело. «Отец — это, пожалуй, другая статья», — произнес он и плотно сжал челюсти, давая Тягучке понять, что разговор окончен.
Они сделали столько поворотов, столько пропетляли по дорогам, что солнце, казалось, то и дело прыгало по небу с одной стороны на другую. Дома Тягучка всегда мог определить время, но здесь, на дороге, он с одинаковым успехом мог бы назвать и девять часов и три; ничто не стояло на месте, ни на что нельзя было опереться. Старый автомобиль покрылся пылью, пыль набивалась в рот и в глаза, затрудняя дыхание. Тягучка гадал, настигла ли его уже кара за то, что он предал дядю, или это не в счет, поскольку убийство еще не состоялось. «Помнишь этот поворот?» — Иероним пытался бодриться. По Тягучкиному отсутствующему взгляду можно было заключить, что этот отрезок раскаленной, поросшей кустарником земли едва ли вызывал у него какие-нибудь воспоминания — он ничего не узнавал на обратном пути, будто это был не он, а кто-то другой.
Не успели они переехать мост, ведущий к Рэпидс, как Тягучка выговорил, давясь словами: «Не могу я этого».
Какие-то мальчишки бежали по дороге за машиной, орали и швыряли камнями. «Эй, Иероним Коук, покатай нас!» — кричали они. Но Иероним был так потрясен заявлением Тягучки, что даже не обернулся. «Здравствуйте! Да у нас же все договорено».
У Тягучки дрожали губы:
— Послали нас, а мы не справились, — сказал он.
— Чтоб тебя! Сам же ты с Мотли по рукам ударил. Сигал через крапиву, чтоб руку свою сунуть, или, может, забыл? Подрядился за сотню. Тебе что, каждый день такие дела подворачиваются?