— Не-е, — сказал Тягучка, утирая нос.
— Всякий человек при себе свой бизнес носит. И Христос свой бизнес имел: у него товар был, он его и продавал. Разве нет? Денег не брал, это верно, — зато другое спрашивал — почище, чем деньги, — жизнь человеческую. А это что, по-твоему, дешево? Каждый человек — это бизнес, которому нужен оборот, а раз так, значит, надо делать ставку на того, кто больше дает. Черт тебя возьми, парень, — сказал Иероним, — да неужели ж ты не оправдаешь доверия Мотли, когда сам только что ему слово дал?
— Дядиного доверия не оправдали, — сказал Тягучка.
— Не о нем сейчас речь. Я тебя о другом спрашиваю. Уж если ты нарушил одно слово, то, по крайней мере, выполняй второе. Человеку дано один только раз передумывать.
Тягучке, уже побежденному, хотелось задержать на себе Иеронимово внимание подольше. Когда Иероним смотрел на него, ему было тепло, жарко даже, но это было приятное чувство. «Ну что ж», — сказал Тягучка со вздохом. Они как раз сворачивали к дядиным владениям.
Вот он, старый дом, притулившийся за старыми, похожими на гигантские сорняки ивами, с обветшалыми надворными постройками и новым сараем под алюминиевой крышей на заднем плане. Тягучку удивило, что ему совсем не страшно; он испытывал то же чувство, как когда гонялся за Мотли, будто все это уже когда-то было: привычно и вместе с тем, как это ни странно, правильно, праведно даже.
Машина встала. Иероним вынул из сумки пистолет и сунул за пояс, так что он пришелся сбоку выпяченного живота. Ему было явно неудобно, но, не желая в этом признаваться, Иероним не стал пистолет перекладывать. Тягучка перелез через дверцу и встал сбоку на дорожке. Земля колыхалась у него под ногами, казалось, будто все это происходит не с ним. Подхихикивая, он пошел за Иеронимом в сторону от дома. Они вышли на одичавшее поле, заросшее бурьяном, на которое уже двинулись в наступление деревья. Когда Иероним опустился на четвереньки, Тягучка последовал его примеру. Они поползли; Тягучка полз, понурив голову, уставившись в подошвы Иеронимовых ботинок. Иероним мог ползать хоть целый день взад-вперед по полям. Тягучка от него не отстанет.
Иероним остановился. «Вон он! Видишь, сидит». Он раздвинул траву так, чтобы Тягучка мог посмотреть, но Тягучка тут же поспешно кивнул; ему можно было и не показывать. В мозгу стучало. «Ну, давай целься в него», — зашептал Иероним. Он потянул кверху Тягучкину руку. «Я дам команду, и вдарим оба враз. А потом ложись и замри; мы можем переползти к машине, и подъехать к дому, и спросить, что у них тут стряслось». Тягучка заметил, что лицо у Иеронима пошло пятнами, красными и серыми, как раньше у Мотли. Иероним прицелился сквозь бурьян, выждал и затем с подозрением повернулся к Тягучке. «Куда целишь! Стрелять небось не хочется? По-твоему, я все делать должен? Эх ты, выблядок несчастный».
— Не выблядок я! — вскрикнул Тягучка.
Выкрик прозвучал резко и неожиданно. Где-то, наверное за милю отсюда, какая-то птичка услышала и в наступившей тишине отозвалась на него тремя чистыми нотами и трелью. Тягучка до того оцепенел, что никак не мог вспомнить, что это за птица. Иероним, не отрываясь, гипнотизировал Тягучку взглядом. Они придвинули друг к другу лица так близко, что дыхание их смешивалось. У Тягучки мелькнула мысль, что у него так шумит в голове оттого, что он дышит нечистым воздухом, выдыхаемым Иеронимом. Обезволенные бездействием, ошалевшие от солнца и тишины, два человека лежали, уставившись друг на друга. «Не выблядок я, — прошептал Тягучка. — Ну, пожалуйста, скажи, что нет». И тут до них донесся голос, который Тягучка узнал сразу же.
— Кто это там? Это кто там на пустыре? Мать вашу, я ж слышу, что там кто-то есть.
Послышался неистовый дробный звук: это дядя Саймон затопотал по веранде старомодными башмаками на толстых каблуках, от ярости готовый удариться в чечетку. Иероним с Тягучкой, обливаясь потом, притаились в траве. Им слышно было, как старик разговаривает с женой, потом он снова безо всякого перехода разразился очередью выкриков: «Кто там? А ну вставай! Вставай и выходи из травы. Ну ладно, достаю пистолет. А ну проваливай отсюда, мать, пошла в дом, тебе говорят. Я сказал…»
Иероним с тяжелым вздохом поднялся на ноги. «Привет, дядя Саймон, — сказал он, помахивая пистолетом. — Это мы тут с Тягучкой». Он подпихнул Тягучку, чтоб тот встал. Старик стоял через дорожку от них на верхней ступеньке крыльца, с поднятым кулаком. Неужели это был тот самый дядя Саймон, который весь день преследовал их своими проклятиями, витал над машиной как дух? Старик выглядел моложе, чем представлял себе Тягучка. «Только мы, и больше никого», — сказал Иероним, глупо ухмыляясь.