— Вы что это затеяли, сволочь вы этакая? — завопил дядя Саймон. Тут снова появилась старуха, как всегда, она вертела руками, будто намыливая их. — Это, оказывается, Иероним собственной персоной с Тягучкой там хоронятся. В родного дядю из пистолетов целят — ничего себе игрушки, — сказал старик в сердцах. — В человека, которому всего-то три-четыре года по земле ходить осталось, ни месяцем больше. Вон полюбуйся на них.
Старуха, почти слепая, на всякий случай покорно кивнула. Тягучке захотелось броситься к ней в объятья, ощутить влажный, чистый запах ее старых шершавых рук, услышать от нее, что все обойдется — как она говорила ему, когда двоих двоюродных братьев, парней немногим старше его, задержали по обвинению в убийстве правительственного чиновника в канун дня всех святых, и тогда все и правда обошлось, потому что судья не мог собрать присяжных — все любили тех парней, или жили с ними по соседству, или состояли с ними в родстве — в общем дело так и закрыли.
— Будто негры, на пустыре залегли! — бушевал дядя Саймон.
Иероним раскололся первым. Крупные горячие слезы брызнули у него из глаз, покатились, обгоняя одна другую, по щекам и затерялись в бороде.
— Это он нас подбил, — сказал он. — Можно сказать, вокруг пальца нас с Тягучкой обвел. Словами так и сыпал, так и сыпал, и фразами заковыристыми, как в церкви; и объяснил нам, что в полицию заявит. А я уж один раз с ними хлебанул, с меня хватит, дядя Саймон, хватит с меня. И еще он нам сказал, что выложит по сотне каждому и что мы можем себе оставить и лошадь и пистолет. Он так нам головы задурил, а тут еще полиция… — Голос у Иеронима внезапно сорвался Тягучка уставился на свои ботинки в надежде, что от него не ждут продолжения.
— Это Мотли-то? По сотне каждому?
Что удивительно, пока дядя Саймон так вот таращился на них, ярость на его лице притормозила и сквозь нее постепенно начало проклевываться нечто иное.
— По сотне на рыло?
— Да еще лошадь, да пистолет себе оставить разрешил, — добавил Иероним надтреснутым голосом.
Старик поднес мизинец к глазу и колупнул — всего раз. И тут же заорал:
— Ладно. Залазьте в свою машину, черт вас побери, залазьте и разверните ее и езжайте назад в Плэйн Дилинг. Я вам порассуждаю! Я вам покажу, как в засаде сидеть! А ну, пошевелите-ка мозгами — скажите этому сукину сыну Мотли, что вы со мной разделались — кокнули бедного старого дядечку — и приехали за своими денежками. Скажите, мол, вознаграждение хотим получить; это-то вы можете запомнить? Иероним, стой где стоишь! На мою дорожку и ногой ступать не моги. Дальше пустыря ни шагу! Я ваших рож пакостных видеть не желаю, пока вы задания по всей форме не выполните. Самому мне ехать, что ли? Старику, которому шестьдесят пять, если не все семьдесят, стукнуло? Да мне б давно на пенсии сидеть, как они там в городах устраиваются, если б я на постоянной работе служил. Да, сидел бы на пенсии и денежки б каждый месяц по почте получал. Мать! Ты сюда не суйся, тебя это не касается! Значит, скажете Мотли, что вы за вознаграждением приехали, и подождете, чтоб он вам его выдал — по сотне на рыло, а потом шлепните его, и всех делов. Ну-ка, сколько вы с этого будете иметь?
Тягучка ответил с такой поспешностью, что даже сам себе удивился:
— По сотне каждый!
— Сколько?
Тягучкина мысль завертелась и сработала:
— По сто пятьдесят каждый, и еще мне пистолет. А Иерониму лошадь.
— Приплюсуй лошадь себе и еще одну Иерониму. Все! — старик плюнул с остервенением в их сторону. — А теперь марш в машину. У вас еще работа впереди — с Мотли!
— Да, дядя Саймон. Правильно, дядя Саймон. Спасибо вам, — залепетал Иероним, глотая воздух. — Мы мигом. Значит, две лошадки? Это которая же? Рыжая кобылка или какая?
— Сам выберешь, — сказал старик. Он угрюмо отвернулся, будто и вовсе забыл о них. Тягучке хотелось громко хохотать, до того хорошо все получилось. Он и впрямь захохотал, с тревогой услышал свой смех и тут же почувствовал, как лицо у него вдруг задергалось. И опять забился живчик под глазом. Ничего подобного с ним прежде не случалось, тем не менее он понимал, что живчик, а возможно, и нервное подхихикиванье, привязались теперь к нему на всю жизнь.
Иеронимов драндулет сломался на обратном пути; кончился он безболезненно и мирно: просто катился и встал, будто умер. Иероним вышел, в ярости пнул его и отодрал крыло и часть бампера; а Тягучка молча стоял в сторонке и наблюдал, пока Иероним не остыл немного, затем некоторое время они тащились по дороге. Тягучка заметил, что пальцы у Иеронима все время вздрагивают.