Иероним отпихнул его и снова отворил дверь. «Мотли!» — заорал он. У Тягучки так зашумело в голове, что он не мог бы с уверенностью сказать, слышал ли он, как кто-то отозвался или нет.
— Идет! Кажется, он, — сказал Иероним неопределенно. — Отойди теперь и не вздумай, сынок, зря пальбу поднимать, чтоб твоему папочке за тобой потом подчищать не пришлось, иначе…
— Я его пристрелю, — заорал Тягучка, — а то он начнет, начнет говорить, как в тот раз. Если он заговорит, а мы его послушаем, нам же придется опять на поле идти. Прятаться там. А как же тогда тетя Клери? Я ж ее так любил; каково ей будет видеть, как мы там прячемся? Даже если она мало что увидит. Если он выйдет и заговорит, нам придется…
— Сынок, тебе говорят.
— Я тебе не сынок!
Дверь отворилась неожиданно, со злостью. Тягучка поднял пистолет, сделал гигантский шаг назад и уже чуть было не выстрелил, но тут в дверях появился незнакомец, массивный, лысый человек, толстопузый, с полотенцем, заткнутым за пояс вместо фартука. «Какого дьявола…» — загремел человек.
Тягучка ошалело попятился назад. Шум в голове усилился и превратился в оглушительный скрежет. Он обернулся к Иерониму. Теперь все сфокусировалось на Иерониме, казалось, само солнце отсвечивает от его выкаченных глаз. Тягучка завопил: «Ты! Это тебя-то я искал все двадцать лет!» Но почему-то в своем смятении он сделал поворот на 180 градусов, или, может, на 90 градусов и, выстрелив, попал вовсе не в Иеронима, и вовсе не в незнакомого мужчину, а в женщину — неизвестную ему коренастую женщину, с загорелым милым лицом врожденной командирши, одетую в джинсы и грязную белую мужскую рубашку. Она рухнула прямо на корзинку с влажным, свежевыстиранным бельем, которую тащила в руках. Кровь хлынула внезапно на белье, и так же внезапно откуда-то появились двое ребятишек, которые кричали и громко плакали.
Тягучка попятился. Толпа неряшливым кольцом обступила упавшую женщину. Тягучка, потрясенный, приложив дуло пистолета к губам, неотрывно смотрел и все пятился спотыкаясь. Его обманули: он не понимал, что же такое произошло, вся его жизнь прихлынула к этой минуте, и тут плотина преградила ей путь, и ходу больше не было, все пришло к концу. Ему хотелось плакать, плакать оттого, что кончилась его молодая жизнь (и зря, как выяснилось, потому что меньше чем через три года он будет работать в низовьях реки на консервной фабрике и хорошо зарабатывать), расплесканная на этом пыльном проселке, пролитая и поглощенная землей, пока все стояли вокруг и глазели разинув рты.
Джойс Кэрол Оутс
УХОДЯ НА СЕВЕР
рассказ
Перевод О. Кириченко
Впервые он почувствовал, что с ним что-то не так, когда его, старого Ривира, вдруг заволокло чем-то вроде плотного белого облака, словно бы оно было продолжением сна и не давало проснуться. И снова в эту ночь ему снилось его прошлое, и сон был разорванным, путаным, будто в мозгу разбросали кусочки головоломки.
Сначала ему приснилась та зима, когда умерла жена, — не сама по себе смерть жены, а просто как все было в доме, когда она умирала, сестры ее у изголовья, их чужое непрекращающееся перешептывание за едой, и еще ему снилось давным-давно прошедшее детство и учитель в старой школе у дороги. Эти воспоминания приходили плоскими, как фотографии, которые он рассматривал как бы издалека, в то время как вблизи перед собой он видел свою землю, и дорогу, и огромные, как джунгли, сельские просторы. То был не дневной, а какой-то иной мир, и сначала ему подумалось, что такой, может, была эта земля до вступления на нее человека. Он не раз задумывался над этим — дед его был одним из первых здешних поселенцев, — и Ривир, хотя и плохо помнил старика, испытывал к нему чувство какого-то особого родства. А потом в своем сне он увидел, что кругом оказывается полно людей; мужчины, работающие в поле, дети, плетущиеся в школу, и со всех сторон на них беспощадно напирали лес и сорная трава, полчища бурьяна давили на них. Он вспомнил, как ясно всплыла мысль: шестьдесят восемь лет боролся я с этой травой. Затем эта неприятная картина сменилась нежной белой дымкой, и ему почудилось, что он выходит из нее, как из воды: выходит, выгребает к воздуху, к жизни, еще раз перехитрив смерть хоть на один день. Перед самым пробуждением он почувствовал: что-то произошло, толи в доме, то ли за дверью. И потом, на ощупь пробираясь в темноте — до рассвета еще было полчаса, — он услышал, как скулит собака, и его пальцы обожгло холодом от пуговиц рубашки. Это была Нелл, он слышал, как она скулит под навесом и скребется за сетчатой дверью. Когда он открыл дверь, собака, дрожа, переползла навстречу ему через порог. «Что это с собакой? Ты что, замерзла?» — засмеялся он, но тут же умолк. Он наклонился и понял, почему она скулит: уши собаки были изрезаны с педантичной жестокостью, и на них коростой запеклась кровь. Ривир, сам дрожа, прижал к себе дрожащую собаку, заглянул за сетчатую дверь и посмотрел дальше, туда, где вставала трава, затуманенная росой, где смутными очертаниями построек в наступающем рассвете начинала вырисовываться его земля.