Они пошептались между собой и оглянулись на Ривира. И тут Ривир отчетливо представил себя: вот он, старик, стоит перед своим полуразвалившимся домом, жидкие седые волосы всклокочены, руки подняты в нелепой растерянности. Мальчишки соскочили с помоста и пошли обратно. Первым подошел толстый. Он улыбался, и когда он был совсем близко, Ривир увидел на его лице капли воды, как будто он только что побывал под дождем.
— Покорнейше вас благодарим от имени братьев и от себя лично, — сказал он. Остальные рассмеялись. Толстый не взглянул на них и с важностью утер себе лоб. Тыльная сторона его внезапно поднявшейся руки была вымазана в грязи и в чем-то красном, должно быть, в краске. Ривир не знал, что ответить. — Мы тут запарились, — развязно сказал толстый.
— Все на ногах, — вставил маленький.
— Да, — сказал толстый, — теперь полегче стало. Ривир молчал. По-видимому, они что-то от него хотели.
— Никак не пойму, — сказал он.
— Эх ты, борода, — сказал толстый. Остальные захохотали, а вместе с ними и сам толстый, внезапно, словно бы и не хотел, а рассмеялся. — Ладно, нам, пожалуй, пора.
— Поужинать надо, — сказал маленький.
— Загостились мы у тебя, — сказал толстый. — Но мы, может, еще заглянем. Может, завтра.
Они повернулись и пошли по дорожке. Ривир смотрел им вслед. Он смотрел на них, и тупая боль поднималась где-то в груди. У колодца мальчишки оглянулись.
— Ты там мух развел, — пискляво крикнул толстый.
— Что? — переспросил Ривир. — Что?
— Мух, говорю, развел, — мальчишки рассмеялись, вдалеке смутно маячили их лица. — Мух полно там, за углом. За тем углом.
Они повернулись и побежали. Ривир стоял, и сердце его продолжало неистово колотиться. Потом он пошел, куда указали мальчишки. Почва там была бесплодная, каменистая, сильно осевшая под стеной. В нескольких шагах отсюда рос сиреневый куст, чахнущий без света… Внезапно Ривир остановился. Он хотел уже было позвать собаку, как вдруг заметил глубокую дыру у нее в животе, и кровь, и поблескивающий хоровод мух, жужжащих прямо над ней. Он подбежал к ней, поскальзываясь на каменистой земле. Когда он наклонился, мухи впились ему в лицо. Он положил руку на голову собаки; глаза ее были открыты и влажны и, казалось, смотрели прямо на него.
Он поднялся с трудом и, разбрасывая ногами гальку, побрел к углу дома. Он почувствовал, что глаза совсем ему изменяют, не верилось, что они могут подвести как раз в тот момент, когда он так в них нуждался. Он поплелся по дорожке, обдумывая, что скажет этим мальчишкам, когда поймает их, как он будет кричать, как будет тверд, с какой неистовой силой он обрушится на них, как они станут пресмыкаться перед ним — ведь они всего лишь мальчишки! Но как только он выкрикнул: «Эй вы! Мальчишки! Подите-ка сюда…», — сразу почувствовал, что не знает, что еще сказать. Но он все ковылял и ковылял вперед. Он уже с трудом различал землю под ногами, казалось, она выскальзывает из-под ног. Он остановился у заржавленной, опрокинутой бочки перевести дух.
До чего же ослабли глаза! Ривир помнил всю свою землю и постройки на ней, так что мог мысленно воспроизвести то, что сейчас расплывалось и исчезало перед глазами, но разглядеть уже не мог. Ничего, даже траву. Трава, составленная миллионами маленьких стебельков, движущихся под ветром, казалась Ривиру монолитной зеленой рекой. Мальчишки исчезли.
— Зачем вы это сделали? — крикнул он и потряс кулаком. — Зачем? Зачем вы пришли ко мне, чтобы это сделать? — Тщедушный белый цыпленок рванулся из-под ног, вскудахтнув от ужаса. — Скажите, зачем? — кричал Ривир. — Я еще никому не причинил зла, ни одному человеку. Я в жизни никого не ударил. — Его гневный взгляд остановился на дрожащих руках. Кругом спокойно лился солнечный свет, но, как он ни напрягался, нигде не мог увидеть мальчишек — ни в траве, ни за сараем. Он вспомнил о тех детях, что бежали за ним по дороге в тот день, и как он сначала смеялся вместе с ними, а потом понял, что они не шутят, а только пялят на него глаза, и маленькие руки подняты в готовности запустить в него чем-нибудь. «Старый Ривир! Старикашка Ривир!» — кричали они, и не потому, что он там какой-нибудь Ривир, не потому, что он был тем, кем он был, а просто так, без всякого смысла. И теперь он смотрел, как тонкая золотистая дымка уже опускается на окрестные поля, на колышущиеся под ветром стебельки трав, придавая всей его, до каждой травинки знакомой, земле мягкий оттенок таинственности, будто ждал, что ответ на его вопрос явится сам собой. И он крикнул смутно колеблющимся в его памяти образам мальчишек: