— А ну-ка вернитесь! Вернитесь-ка сюда! Всю жизнь я боролся против этого самого: против того, что жизнь ничего не стоит! Что она ничего не значит! Шестьдесят восемь лет боролся, так что вы вернитесь! Вернитесь и слушайте! Вам меня не изменить, я ведь уже такой старый и столько…
Вновь подувший с северо-запада ветер внезапно успокоил его, коснувшись сощуренных от слез старческих глаз и воздетого кверху кулака. «Все шестьдесят восемь лет, — сказал он, на этот раз про себя, как будто поверяя тайну, — шестьдесят восемь лет я боролся… и ни разу не отступил, ни разу. Даже когда Фрэнк… Я не…» Он подумал, что надо что-то делать, если ты человек, пусть даже старый: но все равно до причины ему не докопаться. Все это бесполезно. Где-то на грани сознания плыли лица мальчишек, но их уже нельзя было различить, все были как одно. Усилием воли, утомившим его, истерзавшим мысли и душу, он представил себе, как их обволакивает еще большая тьма, тьма всей этой дикой земли; он видел их загнанными в какие-то случайные закоулки судьбы, в которые когда-нибудь попадет и он сам. «Что они могут знать о жизни? — презрительно говорил он. — Они ведь только мальчишки. Только и всего. Да кто они такие, чтобы изменить мое отношение к жизни?»
Его мысли то выстраивались, то рушились. Он стоял на тропке и глядел на свои измазанные ботинки, а рука медленно скользила по ржавому боку бочки, сползая с него и унося на себе крупинки ржавчины. Он тяжело опустился на бочку. Она подалась вперед и остановилась, потом откатилась назад и встала на свое место; Ривир уселся, вытянув перед собой ноги, плохо гнущиеся в коленях, одновременно напряженные и ослабевшие. «Это же просто случайность», — бормотал он и тут, медленно, с недоверием осознавая, почувствовал, что все становится на свои места. Ему представилось, что он спорит с молодым человеком, преподававшим в школе, там у дороги, столько лет назад. Вот так они и спорили — о жизни, о всяких непонятных явлениях — никто никогда так не говорил с Ривиром, ни жена, ни отец, и Ривир, высказывая свое мнение, зная наперед, что прав, нарочито опускал кое-какие подробности, чтобы учитель мог сам заполнить пропуски. О чем же они тогда говорили в теплой, пыльной классной комнате, где уже не было детей, а за окнами в половине шестого уже темнело, и учитель смотрел на него тревожным и вместе с тем отсутствующим взглядом и так долго обдумывал каждую фразу — о чем же они разговаривали?
Однажды как-то зимним вечером разговор зашел о рассказах, в частности, о том рассказе, что Ривир только что осилил (почти неделю он корпел над ним, с мучительным трудом читая вслух, стараясь разобраться в словах, прежде чем учитель успеет подсказать ему). В рассказе говорилось о магии, это была история о молодой девушке и о ее душевной болезни, выразившейся в том, что к ней стал являться человек в черном. «Мура какая-то, — сказал Ривир с нарочитым пренебрежением и хитро поглядывая на учителя, — потому что ведь в жизни так не бывает». Учитель ответил что-то, но сейчас Ривир не помнил ответа. Но он помнил, как все это было, помнил запах мела и пыли, и как пылали угли в камине за спиной, и ему так приятно, так сладко было вспоминать об этом. И все жизненные неурядицы, все горести и обиды, даже вот эта последняя рана перед порогом смерти — все померкло перед воспоминаниями о том времени, так же как и его детские кошмары рассеивались, отступали перед ясным и чистым светом утра.
Олдо Лиополд
ДОБРЫЙ ДУБ
Эссе
Перевод М. Мироновой
Человек, не имеющий фермы, рискует впасть в двоякое заблуждение: во-первых, вообразить, что завтрак поступает из лавки, и во-вторых, что тепло поступает по трубам центрального отопления.