Во избежание первого следует посадить огород, предпочтительно там, где по соседству нет лавок, чтобы не сбивали вас с толку.
Во избежание второго следует положить хорошее дубовое полено в камин — предпочтительно в доме, где нет центрального отопления, и пусть-ка оно погреет вам ноги, когда за окном бушует февральская метель. Если человек срубил, наколол, перетаскал и уложил в поленницу свой собственный добрый дуб и при этом мысль его не дремала, уж он-то запомнит, откуда поступает тепло, притом в подробностях, недоступных людям, которые проводят выходные дни в городе, верхом на радиаторе.
Дуб, который пылает сейчас в моем камине, рос на обочине старой переселенческой дороги, там, где она взбегает на песчаный холм. Пень, который я обмерил после того, как мы повалили дерево, имеет тридцать дюймов в диаметре и насчитывает восемьдесят годичных колец. Следовательно, сеянец, от которого он взял начало, отложил свое первое кольцо в 1865 году, в конце гражданской войны. Однако я знаю на примере нынешних сеянцев, что нет такого дуба, которому удалось бы вырасти и стать недосягаемым для зайцев без того, чтобы в течение десятилетия, а то и больше, зайцы не объедали бы его каждую зиму только затем, чтобы он пускал новые ростки на следующее лето. Собственно говоря, не подлежит сомнению, что каждый уцелевший дуб — это результат или заячьей халатности, или же заячьей малочисленности. Когда-нибудь какой-нибудь кропотливый ботаник вычертит кривую плотности нарождения дубов по годам, и мы тогда увидим, что кривая подскакивает вверх каждые десять лет, причем каждый подскок совпадает с самыми низкими цифрами рождаемости в десятигодичном заячьем цикле. (Именно в этом процессе непрестанной борьбы между видами и внутри них фауна и флора достигают коллективного бессмертия.)
Таким образом, весьма вероятно, что недород зайцев пришелся на середину шестидесятых годов, когда мой дуб начал откладывать кольца, но что желудь, из которого он произрос, упал на землю в предшествующее десятилетие, когда крытые фургоны еще двигались по моей дороге на великолепный Северо-Запад. Вполне возможно, что как раз в результате нескончаемого потока переселенцев и обнажилась земля на обочине дороги, что, в свою очередь, и дало возможность нашему желудю открыть солнцу свои первые листочки. Только одному проросшему желудю из тысячи удается вырасти настолько, чтобы выстоять против зайцев. Остальные же при рождении тонут в океане прерий.
На душе становится теплее при мысли, что вот этот не потонул и, таким образом, скопил про запас тепло июньского солнца за восемьдесят лет. И вот теперь, вторгаясь в него пилой и топором, я высвобождаю эти солнечные лучи, чтобы обогреть свою хибару и свою душу сквозь восемьдесят порывов метели. И с каждым порывом струйка дыма, поднимающаяся из моей трубы, будет рассказывать каждому, кого это интересует, что солнце светило не зря.
Моего пса не интересует, откуда поступает тепло, но ему хочется, чтобы оно поступало, и поскорее. Собственно говоря, он рассматривает мою способность вызвать его, как некое чародейство, потому что, когда я встаю в холодной предрассветной темени и, дрожа от холода, опускаюсь на колени перед очагом, чтобы развести огонь, он протискивается искательно и становится между мной и лучиной, которая положена поверх золы, и, чтобы поджечь ее, мне приходится просовывать руку со спичкой между его лапами. Вот такая вера, наверное, двигает горами.
Это удар молнии положил конец работе данного дуба по древоделанью. Однажды ночью в июле всех нас разбудил оглушительный раскат грома; мы сообразили, что, должно быть, молния ударила во что-то поблизости. Но, поскольку она попала не в нас, мы снова уснули. Человек склонен судить о событиях по тому, как они отражаются непосредственно на нем, и это особенно справедливо в отношении попадания молнии.
На следующее утро, когда мы поднимались на песчаный холм, радуясь за рудбекии и клевера прерий, что им опять перепало дождя, нам попался огромный лоскут коры, по-видимому совсем недавно содранный со ствола придорожного дуба. На стволе зияла длинная винтовая, не меньше фута шириной, рана, открывшая еще не успевшую пожелтеть на солнце заболонь. К следующему дню листья на дереве пожухли, и стало ясно, что молния отказала нам три корда прекрасных дров.
Мы погрустили над старым дубом, однако нас утешала мысль, что с десяток его потомков, крепко и прочно стоящих в песчаной почве, уже взяли на себя его обязанности по древоделанью.