Мы оставили погибшего ветерана на год сохнуть на солнышке, которое больше уже не было нужно ему, а потом хрустким зимним днем приложили только что наточенную пилу к его могучему комлю. Ароматные мелкие осколки истории брызнули из раны и легли кучкой на снегу перед каждым коленопреклоненным пильщиком. Мы сознавали, что эти две кучки опилок не просто древесина, что в них полностью представлен поперечный разрез века; что наша пила, рывок за рывком, десятилетие за десятилетием, вгрызается в хронологию целой жизни, написанную концентрическими годичными кольцами доброго дуба.
Достаточно было раз десять провести пилой, чтобы пропилить те несколько лет, что ферма находилась в нашем владении, в течение которых мы научились любить ее и лелеять. И вот уже мы добрались до годов владычества нашего предшественника — самогонщика, одного из тех, кого породил сухой закон, — который эту ферму ненавидел, вконец истощил ее землю, спалил старый дом, толкнул ее в объятья девственной природы (дав в приданое неоплаченные налоги), а затем канул куда-то вместе с другими безземельными, безликими жертвами Великой депрессии. А все-таки дуб постарался и для него: опилки, пришедшиеся на его долю, были так же ароматны, так же свежи, как наши. Нелицеприятен дуб.
Царствование самогонщика окончилось где-то в период засух и пыльных бурь 1936, 1934, 1933 и 1930 годов. Дым от дубовых дров из его перегонного куба и гарь от тлеющих торфяников, вероятно, застилали в те годы солнце, а в стране уже делались первые робкие шаги по охране природы, но в опилках не наблюдалось изменений.
«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.
Теперь наша пила врезается в двадцатые годы, десятилетие, когда страна, беспечная и самодовольная, купалась в мещанском благополучии — вплоть до биржевого краха 1929 года. Если дуб и слышал отдаленный гул, то на его древесине это не отразилось. Не обратил он внимания и на неоднократные торжественные заявления законодательной власти по поводу любви к деревьям, на национальный закон о лесах и лесопользовании от 1927 года, на создание огромного заповедника в верховьях Миссисипи в 1924 году и на провозглашение новой лесной политики в 1921 году. Не заметил он ни кончины последней в штате куницы в 1925 году, ни появления в нем первого скворца в 1923-м.
В марте 1922 года «Великая обморозь» в щепки изломала стоящие по соседству вязы, но на нашем дереве не видно никаких признаков повреждения. Тонной льда больше, тонной меньше — какая доброму дубу разница!
«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.
Теперь пила врезается в годы 1910–1920 — десятилетие повального увлечения дренажем, когда паровые экскаваторы досуха выскребали болота Центрального Висконсина, чтобы приготовить место под фермы, а вместо этого получили лишь груды золы. Наше болото избежало подобной участи не в силу какой-либо прозорливости инженеров или их осмотрительности, а потому, что каждый апрель его заливает река, и уж в 1913–1916 годах она постаралась на славу, возможно из чувства самосохранения. А дуб все откладывал кольца, даже в 1915 году, когда Верховный суд упразднил государственные леса, а губернатор штата Филипп объявил с амвона, что «государственный лес — начинание не ценное и не деловое» (губернатору, очевидно, не пришло в голову, что у слова «ценность» может быть не одно определение и, между прочим, у слова «деловое» тоже. Ему не пришло в голову, что в то время, как правоведы в книгах по правовым вопросам давали одно определение слову «ценность», пожары на лице земли давали определение совсем иное. Возможно, чтобы быть губернатором, надо оставаться в таких вопросах свободным от сомнений.)
В то время как лесоводство за это десятилетие неуклонно шло на убыль, дело с охраной дичи продвигалось вперед. В 1916 году в округе Уокеша прочно обосновались фазаны; в 1915 году федеральным законом была запрещена весенняя охота; в 1913 году была основана первая государственная звероферма; в 1912 году «стельный» закон оградил самок оленя; в 1911 году штат охватила эпидемия создания заповедников. Слово «заповедник» стало священным девизом, а дубу хоть бы что!
«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.
Теперь мы пилим 1910-й — год, когда ректор одного большого университета опубликовал книгу по охране природы, когда в результате массовой вспышки пилильщика погибли миллионы лиственниц, от большой засухи выгорели сосновые леса, и большой землечерпалкой осушили болото Хорикон.
Мы пилим 1909 год, когда впервые в Великие озера была пущена корюшка и когда дождливое лето навело законодательную власть на мысль, что следует урезать ассигнования на борьбу с лесными пожарами.