Вернувшись на Мэйн-стрит, которая сбегала по склону пологой горки к болотам, он наткнулся еще на одно строение, столь же неожиданное, как и церковь. Оно стояло на одном из невысоких холмов, подымавшихся прямо из заболоченной земли вокруг Тобиной речки, в том месте, где, засомневавшись относительно своего дальнейшего пути, она начала тыкаться из стороны в сторону среди тростника и плакучих ив. Подобной архитектуры Джеми еще никогда не встречал за все свои скитания. Дом был громадный, из красного кирпича, с готическими окнами и островерхими дверьми, обведенными узкой витражной полоской. С одной стороны дома шла великолепная веранда с чугунной балюстрадой. В саду толклись рабочие — одни сажали деревья, другие были заняты тем, что белили чугунные копии античных статуй, расставленные там и сям в парке и вокруг дома. У входа уже поставили приступ и коновязь в виде крашенного известкой чугунного Эроса, который держал на вытянутой руке кольцо.
Пройдя дальше, Джеми натолкнулся на конюшню и помещение для прислуги, соединявшееся с домом деревянным трельяжем, выкрашенным в белый цвет. Зайдя внутрь, он увидел стойла для лошадей — не иначе как кровных скакунов, — а затем, покончив с осмотром, снова вернулся туда, откуда можно было глазеть на великолепный дом с его лубочными готическими окнами и фронтонами.
Рабочие, к которым он обратился, сказали, что дом принадлежит доктору Трефьюзису, но что о нем самом им ничего неизвестно. Доктор здесь недавно. И никто не знает, откуда он родом и кто такой. Дом, по словам рабочих, одни окрестили «Блажь Трефьюзиса», а другие «Замок Трефьюзиса», и никому непонятно, почему он выбрал такое странное место для такого великолепного дома.
Не понимал этого и Джеми, до тех пор пока спустя несколько лет доктор Трефьюзис не стал его деверем и близким другом, а тогда обнаружилось, что большой причудливый дом не страннее, чем его хозяин.
Вернувшись в гостиницу, Джеми осведомился, где бы ему подыскать работу. Он чувствовал себя взрослым и умудренным опытом и точно знал, чего хочет. Нужно было, не теряя ни минуты, пускать корни в краю, который он решил назвать своим.
Уэйлер, владелец гостиницы, сообщил ему, что старый полковник Макдугал нуждается в людях. По его словам, Полковник был первым человеком в Округе и ему постоянно не хватало людей, чтобы содержать свое поместье в надлежащем порядке, — не хватало отнюдь не потому, что он был крутым хозяином, а потому, что люди то и дело женились и сами обосновывались на земле или же уезжали дальше на Запад, где было больше места, чтобы развернуться. Лучшего места, чем у старого Полковника, ему не найти, сказал швейцарец Уэйлер. Он знает Полковника с самого того дня, когда тот приехал сюда. Как-никак свою первую ночь в этом новом краю Полковник провел на постоялом дворе Уйэлера. И, подмигнув, прибавил, что у Полковника есть еще две дочери на выданье. Правда, обе крайне разборчивы и отвергли уже не одного жениха.
Джеми поблагодарил его и, забрав свою лошадь и свои пожитки, отправился в поместье Макдугалов, находившееся в трех милях от города. Он миновал одну небольшую лощину, затем другую и, въехав на взгорок, увидел прятавшийся за деревьями белый привольно раскинувшийся дом со службами, стоявший на вершине невысокого холма, приблизительно в полумиле от тракта; поравнявшись с выездной аллеей, он свернул на нее, по дороге к дому восхищенно любуясь стройными рядами деревьев, копнами убранной кукурузы и породистыми коровами, провожавшими его взглядом. Именно такая ферма рисовалась ему всегда в мечтах, но, пока он ехал верхом через мост и потом по аллее, круто взбегавшей от ручья к белому дому, он и мечтать не смел, что настанет день, когда и эта земля, и дом, и ручей будут навечно принадлежать ему.