Полковник оказался подвижным сухощавым восьмидесятишестилетним стариком в старомодном сюртуке табачного цвета с серебряными пуговицами; реденькие седые длинные волосы были гладко причесаны и схвачены на затылке бантиком — вроде как у тех старичков, которых Джеми приходилось встречать иногда на улицах Честера еще мальчишкой. Глаза Полковника поблескивали во все время разговора, и не прошло и десяти минут, как они уже обо всем уговорились, и Джеми, все еще не веря счастью, отвел свою лошадь в конюшню и уселся обедать с Полковником и его семейством.
Семейство состояло из двух незамужних дочерей, Марии и Джейн, и замужней дочери Эстер — миссис Уидком, — гостившей у отца. Жены Полковника Сюзан — пухлой, глупенькой, добродушной Сюзан — за столом не было, потому что она уже десять лет как умерла от сердечного припадка, случившегося с ней после того, как она, непомерно ожиревшая, свалилась однажды с лестницы. Миссис Уидком была пышная молодая дама лет двадцати пяти — двадцати шести, остроумная и насмешливая. Джейн, самой младшей, только-только исполнилось восемнадцать. Она была похожа на Полковника — та же точеная небольшая головка и великолепный римский нос, который ее, однако, несколько портил, придавая лицу властное выражение. Джеми приглядывался к ним, возможно памятуя намек владельца гостиницы, и выбор его пал на третью сестру, Марию. Она была столь же мала, сколь он был огромен, хрупка, тогда как он обладал богатырским сложением, женственная, тогда как он был мужчиной в полном смысле слова. В разгар обеда он уже понял, что миссис Уидком совсем не в его вкусе — даже не будь она замужем, он не заинтересовался бы ею: она непрестанно шутила и поддразнивала всех и даже посмеивалась над почтенным старым джентльменом, сидевшим во главе стола, над его старомодными манерами и костюмом. Сама она была одета весьма изысканно, и было совершенно очевидно, что она пуста и расточительна. Вообще-то она походила на свою мать Сюзан, только дочь была неглупа и остроумна, чего никак нельзя было сказать про бедняжку Сюзан. Явно не по нем была и младшая сестра Джейн. Он не переваривал высокомерия в женщинах, а одного взгляда на Джейн было достаточно, чтобы убедиться в том, что она горда и независима. В Марии же было что-то очаровательное и кроткое, и стоило ей взглянуть на него своими застенчивыми и очень серьезными глазами, как он тут же почувствовал, что влюбился в нее. Вот она — женщина, которая смотрит на жизнь как на нечто огромное и чрезвычайно важное — так же, как смотрит он сам. В ней не было ни насмешливости, ни заносчивости. Он сознавал, что влюбился бы в нее, где бы ни встретил, и будь она не дочерью Полковника, а служанкой в гостинице Уэйлера, это не имело бы значения. Она похожа на фиалку, думал он, и, будучи по природе человеком религиозным, с благоговением помыслил о руке Провидения, которая провела его через все опасности: желтую лихорадку, и кораблекрушение, и голод, и жажду, и пожары, чтобы он наконец увидел ее, сидящую напротив.
За едой он не знал, куда деваться от неловкости — его смущал не только насмешливый взгляд миссис Уидком, но и дорогое столовое серебро, и скатерть тончайшего полотна, лежавшая на столе. В доме его отца не тратили денег на то, что старший Фергюссон называл баловством, а во время своих странствий сам он ел чем попало, бывало, и просто руками. Молодой великан, сидевший за прекрасно сервированным столом, чувствовал себя еще вдвое больше. Все валилось у него из рук. Пальцы не слушались. Когда к нему обращались с вопросом, он краснел и что-то невнятно лепетал, а миссис Уидком все хихикала и продолжала вязаться к нему.
Не было ничего примечательного в том, что Полковник посадил только что нанятого работника с собой и своими дочерьми за стол. Крупная некрасивая девушка Салли Блэйн, подав обед, тоже уселась за стол и стала есть со всеми. Таков был здешний обычай, да и молодые люди, нанимавшиеся к Полковнику, вовсе не были перелетными птицами, ветрогонами, бродягами. Большинство из них приехало сюда в поисках счастья. Большинство из них осядет здесь и поможет обживать край и создавать его историю. Вне всякого сомнения, были среди этих новоприезжих и бездельники, и мошенники, и бродяги, но старый Полковник прожил большую жизнь и не зря считал, что умеет разбираться в людях. Полковник любил этот обычай. Согласно своей философии он считал, что любой труд почетен, а хороший работник должен чувствовать себя наравне с хозяином. Согласно его мечте жизнь в этом новом краю и должна быть такой — простой и честной, где добрые граждане вне зависимости от того, какое положение они занимают в своих различных сферах жизни, должны уважать друг друга и жить по истинно демократическим принципам. Разочарований он пережил здесь немало. Достаточно было примеров и корысти, и мошенничества, и жестокости — зараза, каким-то образом занесенная иммигрантами в его райскую пустынь, — но, по крайней мере, в своих владениях он мог осуществлять идеалы воистину пасторальной демократии. Кое-кто в Округе посмеивался над ним, но насмешки мало трогали Полковника. В свое время он был дружен с такими людьми, как Томас Джефферсон и Джон Рэндольф из Роанока. За ним стояли непоколебимое очарование и гражданская доблесть восемнадцатого столетия, а впереди неизменно мерцала мечта о новом мире, построенном на отвоеванной у природы земле, который станет его Утопией. Он находился в промежутке, спокойный и уверенный, вооруженный, помимо всего, добродушным презрением к тем, кто опускается до корысти, мошенничества и интриг. Богатство немало содействовало тому, что его иллюзии сохранялись в целости, поскольку от состояния, привезенного из Мэриленда, все еще оставалось достаточно, чтобы он мог в те минуты, когда действительность начинала угрожать его мечте, укреплять и подпирать углы расползающейся структуры.