Свадьба их было большим событием; на нее съехались пить, есть и веселиться со всего Округа фермеры с семьями, среди которых было много шотландцев. Вечером гости по шотландскому обычаю уложили в постель молодых, а сами вернулись к веселой трапезе, которая затянулась до утра.
Пришлось обойтись без медового месяца: лето было в самом разгаре, травы уже созрели для покоса, и на обширных полях за домом начинала желтеть пшеница. Землю в разгар лета на произвол судьбы не бросит никто, а тем более молодой супруг, который сам хочет растить сыновей. К тому же на следующий день начинались работы по постройке еще одного флигеля для Джеми с Марией и их будущего потомства. Подобно всем остальным, он соединялся с основным домиком, и, по мере того как он рос, последнее окошко старого бревенчатого строения исчезло, и отныне оно стало известно под названием «темная комната», которой теперь пользовались исключительно как музеем, где хранились собранные Полковником кремневые наконечники и окаменелости, а также его книги; здесь же складывались плащи, шубы и шапки в дни больших семейных съездов.
Обзаведясь наконец надлежащим сыном, Полковник сложил с себя обязанности по управлению Фермой и с головой ушел в свои книги и коллекции. Худощавый и легкий, в старомодном сюртуке, он иногда делал пеший обход своей Фермы в сопровождении нескольких крупных овчарок. Он начинал отходить от внешнего мира и не пытался удерживать его в памяти — настало время, когда для него уже больше не имело значения, были ли люди приверженцами Джефферсона или Гамильтона, вигами, федералистами или демократами. Он больше не следил с легким страхом за переменами, происходившими в Округе и в Штате. Ему гораздо интереснее было наблюдать за тем, как орхидея «Мирабель», раздвинув сухую листву, высовывает из зарослей розовую головку. И только когда в его присутствии начинали спорить насчет рабства, он открывал голубые глаза и снова загорался, как в былые времена. У него был свой проект решения этого вопроса, причем в достаточной мере простой. Этот проект он сам давно осуществил. Не было бы проблемы, если бы рабовладельцы сами отпустили своих рабов на свободу, право на которую имеет каждый человек, но поскольку люди — животные злокозненные, все шло к тому, что правительству придется выкупать негров.
Но с ним никто не соглашался. Находились люди, которые были за рабство, другие считали, что нужно силой заставить отменить его. Запевалами этой последней партии был новоанглийцы, которых он всегда презирал, однако к ним примыкал и его собственный зять Джеми, безапелляционный, вспыльчивый и упрямый. Какое-то время старик спорил с ним, потому что вообще поспорить любил, но от спора с Джеми он не получал никакого удовольствия: зять совершенно игнорировал логику и разум и полностью полагался на праведный гнев и «нравственное» право. Джеми не понимал прелести хорошего запутанного спора. Он знал одно: противника надо «перекричать», и, поскольку имел самые здоровые легкие и самый мощный голос в Округе, кто мог ему противостоять?
Так что в конце концов Полковник забыл даже о рабстве и об эмансипации и стал смотреть сквозь пальцы, когда зять, наплевав на законы и порядки цивилизованного общества, начал давать приют беглым рабам, пробиравшимся в Канаду. Он возился во фруктовом саду и в огороде, где сажал лекарственные травы, и выписывал со всего света экзотические растения для своих цветников.
Он дождался рождения двух внуков, сыновей Джеми, крепких и здоровых в отца, вполне способных вести Ферму, когда сам Джеми состарится и начнет заниматься пустяками. Дождался он и дня, когда его высокомерная дочь Джейн вышла замуж за богатого и окруженного тайной доктора Трефьюзиса и переселилась в «Замок Трефьюзиса»; но вот как-то домашние услышали лай овчарок, и Мария, бросив детей, вне себя от страха, кинулась на этот лай и в дальнем конце сада нашла Полковника — он лежал под деревьями на спине, мертвый.
Сразу за огородом, на холмике у ручья, приютилось крошечное кладбище — оно возникло еще в те времена, когда в Округе не было муниципального кладбища, и Полковник почитался здесь первым землевладельцем. Там под сплошным ковром барвинка лежала его жена Сюзан и еще с десяток мужчин, женщин и детей, умерших в те дни, когда край еще не был тронут цивилизацией. Здесь же похоронили и Полковника, на его собственной земле, в ста шагах от привольно раскинувшегося белого дома, на краю сада, который он так любил. Вместе с ним похоронили и восемнадцатое столетие, которому давно вышел срок, но которое он каким-то образом умудрялся удерживать на свете. Джеми и девятнадцатое столетие вступили в свои права, ибо Джеми был продуктом девятнадцатого столетия, бестолкового, напористого, неотесанного и пылкого, в той же мере, что Полковник — восемнадцатого.