Школа-интернат не имела большого успеха, и попечительскому совету стоило немалых усилий удерживать ее от банкротства, все же она просуществовала около десяти лет. Были, правда, и у школы свои взлеты. Ральф Уолдо Эмерсон прикатил по раскисшей дороге из Города в Онару прочитать лекцию фермерам, которые едва ли нуждались и, очевидно, ничего не понимали в доктринах трансцендентальной философии. Оливер Уэндел Холмс очень мило рассуждал не насчет интересных и полезных опытов, проводимых им в области медицины, а просто о том и о сем. А Бронсон Олкот об утопиях распространялся в месте, которое было к Утопии ближе, чем какой-либо другой уголок страны когда-либо — в прошлом, настоящем или будущем. Этот основательный, преуспевающий, умилительно-идеалистический мирок был снедаем жаждой знания и трогательным желанием — когда-то столь типичным для Америки — учиться, расти и умножать не содержимое своего бумажника, а свои умственные и духовные возможности. Здесь мужчины «культуру» на жен не бросали. Они тоже слушали лекции — и не о прибылях и развитии предприятий, а об этике, о поэтах и философах. Этот мирок, однако, еще не дорос до Эпиктета и Тацита и высоких философских учений. Это была Утопия в процессе формирования и уже успевшая провалиться, только пока еще никто об этом не догадывался, кроме Полковника, мирно спавшего в своем гробу под яблоней, которую посадил Джонни Яблочное Семечко. Каковы бы ни были проблемы этого мирка, все они относились к области практической. Сколько еще нужно было сделать!
И вот как-то в июне, спустя лет восемь после того, как первый деревенский мальчик переступил порог интерната, последний из сухих и безразличных учителей, приехавших когда-то из Новой Англии, повернул ключ в замке и с брезгливой миной отправился восвояси, в Массачусетс. Срок его пребывания среди дикарей истек, и ему вряд ли приходило на ум, что пройдет совсем немного лет, и его родная Новая Англия потеряет большую часть своего значения и — к лучшему ли, к худшему — именно это царство мещанина будет определять политику и мышление и даже характер Америки как нации.
Так пришел конец мечте, слишком рано родившейся у Джеми и его друзей, — мечте, что их Округ станет колыбелью знаменитого университета. Здание в конце длинной тенистой аллеи простояло чуть ли не пятьдесят лет брошенное, с зияющими выбитыми окнами. Вторая железная дорога пришла в Город, и за ней еще одна, и поселок Онара, подобно интернату, кончил свои дни, поглощенный Городом с его фабриками и толпами хмурых чужеземцев.
По всему штату возникали сектантские колледжи с ярко выраженным религиозным уклоном и весьма скромным интеллектуальным багажом — они укоренялись, развивались, завоевывали признание. Это была эра, проходившая под знаком религии. Всего с десяток лет до того в нескольких милях от Города существовала колония мормонов. Там и сям неизвестно откуда объявлялись вдруг пророки — чистосердечные и шарлатаны, но в любом случае сумасбродные, а зачастую и просто сумасшедшие. Были среди них атлетически сложенные эротоманы неправдоподобной предприимчивости, были и аскеты, с пеной у рта проповедующие непрочность. На территории штата существовали колонии трясунов, данкеритов, которые назывались также окунанцами, меннонитов и еще с десяток других сект, неизвестно из какой страны и кем занесенных. Религия и религиозные страсти занимали место театров и кинематографов.
Из респектабельных сект наиболее влиятельными были конгрегационалисты и пресвитериане. С Юга в штат проникли баптисты, а методисты, которых было несколько разновидностей, умудрились создать весьма преуспевающий колледж. Римско-католическая церковь не имела успеха нигде в штате, за исключением двух-трех городков вроде Сандаски, где еще сохранялись храмы, оставшиеся от миссий, построенных сто лет назад предприимчивыми иезуитами. Ее день настал много позднее, когда в Америку хлынула волна иммигрантов-ирландцев, прокладывавших железные дороги, а также поляков и итальянцев, работавших на фабриках и заводах. Тогда же, на пороге гражданской войны, Округ да и весь штат являли собой какофонию евангельской проповеди. Человек мог попасть на небо сотней различных способов, начиная с безбрачия, которое, естественно, вело к прекращению рода человеческого, и кончая стойкой на голове или катанием по земле с пеной у рта — обрядами, приводившими обычно к умножению этого рода, законному или незаконному. Выбор был поистине неограничен. Почти каждый мог сыскать отвечающее его духовным запросам вероисповедание или устраивающий его образ земной жизни. Некоторые из этих скороспелых учений отличались необузданной эротичностью.