Среди этого разгула существовали небольшие группы людей, чья жизнь на земле была так приятна, так устойчива и хороша, что они были вполне согласны респектабельно жить настоящим, не пускаясь в религиозные оргии, не соблазняясь гадательными радостями загробной жизни, с таким подъемом рекламируемой кликушествующими проповедниками, которые не располагали, однако, на этот счет точными сведениями. Таковы были унитарии со своим холодным рассудочным кредо, всегда находившиеся в скромном меньшинстве, и родственные им по духу конгрегационалисты; были и такие, которые не желали связывать себя никакими догмами, чья вера, если они вообще задумывались о боге, ближе всего подходила к деизму лорда Герберта Шербургского. Они ждали награды за свои труды на земле. К их числу принадлежал Джеми, который постепенно отказывался от прежних своих пресвитерианских заумных убеждений. Жена не препятствовала ему — она была дочерью Полковника и наставление в вере получала только от него. Оба они, как и многие вокруг, находили, что жизнь хороша, и единственно, что беспокоило их, это проблема рабства, решить которую, очевидно, было невозможно, не прибегнув к насилию, а насилие могло привести к жестокой трагедии.
Последнее десятилетие над их процветающим Округом, над всем штатом, над всей страной витали дурные предчувствия, сознание обреченности, ужас перед чем-то непонятным, нависавшим над головами мужчин, женщин и детей. Это была угроза гражданской войны, самой жестокой и самой страшной из всех войн.
Полковник понимал, что война надвигается; после его смерти мысль о ней стала тревожить и Джеми — так, как никогда ни до, ни после не тревожила его ни одна мысль. Он почти всегда был уверен в своей правоте, ни на минуту не сомневался в целесообразности средних школ, избирательного права для женщин, запрета на продажу спиртных напитков, что же касается рабства, то тут он, да и не он один, а люди гораздо более образованные и лучше разбирающиеся в обстановке, хоть и не столь пылкие, становились в тупик. Собственно, относительно самого рабства сомнений у него не было. Он был искренним почитателем Эмерсона и постоянно цитировал его слова: «Мы должны отказаться от рабства, или мы должны отказаться от свободы». Подозреваю, что в основе его колебаний лежало неодобрительное отношение ко всему, что шло из Новой Англии с ее торгашескими устремлениями, и — хотя он и сам был немножко фанатик — неприятный осадок, который у него оставляли неистовые словоизвержения наиболее ярых аболиционистов. Кроме того, он был пацифистом, считал, что войны ничего не решают, а только ведут к новым войнам. Как бы то ни было, стоило возникнуть разговору о необходимости силой добиться отмены рабства, как он или распалялся, или же замыкался в себе. Когда же поползли первые слухи об отделении, проблема представилась ему еще более запутанной, и он пришел в еще большее беспокойство. Отделение немыслимо, считал он. Невозможно разделить надвое страну, в которую он так верил. Недопустимо! Но стоило кому-нибудь заметить, что, если южные штаты решат отделиться, удержать их от этого шага можно будет только силой, он терялся и не знал, что возразить.
При всей своей растерянности в одном он был непоколебим: веления совести и собственные убеждения важнее для честного человека, чем любой сомнительный закон. Когда возник вопрос, чтобы рабов рассматривать как движимое имущество, а тех, что помогает им скрываться бегством, приравнивать к укрывателям краденого, прежний кальвинист в нем поднял голову.
На ближайшей ферме проживал старик по имени Джоб Фини. Квакер, пацифист, как и Джеми, также, как он, презирающий истеричных аболиционистов из Новой Англии, либерал. Ему было очень много лет, за восемьдесят; подобно Полковнику, он был еще мальчиком, когда произошла революция, только его либерализм был либерализмом квакера, серьезным, добротным и оптимистичным — не в пример чуть насмешливому либерализму Полковника, шедшему от Вольтера и энциклопедистов.
Медленно, осмотрительно сходились старый Джоб и молодой Джеми, не сразу прояснилось и то, что они оба вынашивают одну и ту же мысль. Мысль эту разделяли, помимо них, и многие другие. Единомышленники встречались в штате повсюду, они были в каждом городе и городке, требовалось, однако, соблюдать осторожность — штат кишел и тайными сторонниками южан, и доносчиками. И все же, встретившись как-то майским вечером, они наметили план действий, и Джеми поехал по каким-то таинственным делам в южную часть штата. Когда он вернулся, Ферма стала «станцией» на подпольной железной дороге, а Джеми и Джоб стали «проводниками». С этого времени на Ферме начали появляться негры, они приходили в одиночку, парами, иногда втроем, проводили на Ферме ночь-другую, а затем их пересылали дальше на север, в Канаду, где их ждала свобода.