Каких только среди них не бывало — молодые и старые, толстые и тонкие, совсем темнокожие и светлые. Джоб Фини и Джеми не задумывались над тем, что они нарушают «Закон о беглых рабах». Они повиновались высшим законам — законам гуманности и либерализма, за которые вел нескончаемую борьбу их герой Джефферсон. И если компания профессиональных говорунов вздумала принимать нелепые, нежизненные законы, то им до этого дела нет, так же как тысячам других граждан, постоянно нарушающих те же законы.
На «станции» помогали женщины джобовского клана, Мария заботилась о том, чтобы беглые рабы были хорошо накормлены во время своего пребывания на Ферме, а сестра Джеми Марта иногда даже провожала их до следующей «станции» в Оберлине.
Пока действовала подпольная железная дорога, много странных людей перебывало на Ферме — неистовые аболиционисты, произносившие высокопарные речи и тем самым ставившие под удар налаженную работу, негры, получившие свободу и стремящиеся помочь своему народу, другие фермеры — «проводники». Посещали Ферму — и нередко — федеральные агенты и частные следопыты, которые догадывались, что на Ферме и в поместье Джоба Фини что-то нечисто. Как-то раз к Джеми приезжала величественная Генриэтта Табман, свободная негритянка, которую белые прозвали «Генерал Табман», а черные — «Моисей». Это была очень высокая и толстая негритянка, веселая и приветливая, в то же время она фанатически верила, что именно ее избрал бог, чтобы вывести соплеменников из пустыни в землю обетованную. Она обладала недюжинным умом, и ей не раз удавалось перехитрить людоловов. Время от времени она единолично отправлялась на Юг, помогала беглым рабам добраться до границы Огайо и Пенсильвании, доставляла их на «станции». До того, как гражданская война положила конец деятельности подпольной железной дороги, она умудрилась помочь бежать более чем тремстам неграм.
Накануне гражданской войны Округ уже не был краем нетронутой природы, в который приехал когда-то Полковник, полный несбыточных надежд. Леса исчезли, и Город со всех сторон окружали тучные возделанные поля. Демократические надежды Полковника частично увяли, а некоторые и вовсе засохли на корню, но Город еще не воспринял уродливость и порочность больших городов.
В Округе не было крестьян, только фермеры, люди вполне зажиточные; дети их вступали в жизнь отнюдь не обездоленными и готовы были бороться за дело, начатое отцами. Город еще не тяготел над Округом, для фермеров он был просто рынком — местом, где можно покупать нужные вещи и продавать плоды своих трудов. Если не считать загадочного доктора Трефьюзиса, в Округе не было ни одного землевладельца, не живущего в своем имении, не было в нем и полуголодных арендаторов, влачащих жалкое существование на постепенно скудеющей земле. У фермера был престиж, он держал в руках бразды правления, он распоряжался плодами своих трудов. Он был исполнен достоинства, на которое имеет право человек, кормящий страну. В этой части света полезный гражданин пока еще занимал подобающее ему место. И каждая ферма была сама по себе мирком цельным и полагающимся исключительно на себя — настолько, насколько это вообще возможно. Помимо всего, в то время еще не было тарифов, ограждающих за счет фермеров интересы «бизнесменов» и «зачаточной промышленности».
Даже работнику жилось совсем неплохо. Жалованье он получал небольшое, но жил «на всем готовом», заработанные деньги целиком принадлежали ему, а необходимости их тратить у него не было. Ему предоставлялось вполне приличное жилье, кроме того, ему предоставлялось важное, неисчислимое в деньгах преимущество — жить в патриархальном, пасторальном мирке, где понимался и уважался труд и где тебя принимали как своего. Еда работника, постель, развлечения ничем не отличались от еды, постели и развлечений его хозяина. В этом смысле мечта Полковника о «естественной» демократии осуществилась.
Но зерна перемен уже были посеяны и начали прорастать. Железные дороги получали от правительства всевозможные льготы и в ответ, устанавливая грабительские тарифы, начинали медленно, но верно обкрадывать народ, избравший это правительство. Уже три банка открылись в Городе, и главы их ездили на съезды банкиров всего штата договариваться о том, как оказывать «надлежащее» давление на законодательную власть. А Бентэм, сын того самого коробейника из Новой Англии, который помешал разговору Полковника с иезуитом в давно исчезнувшем с лица земли блокгаузе, скупил все свободные земли вокруг Города и теперь помогал организовать республиканскую партию, не сомневаясь, что и то и другое окупится сторицей. Магазины и банки были в руках новоанглийцев, которые исправно посещали конгрегациональную церковь по воскресеньям, а в будние дни разбавляли молоко водой и подмешивали речной песок в сахарный. Типичная фигура лавочника-янки не выросла «из ничего».