В самом государстве дела шли гладко, если, конечно, не считать одного неразрешенного вопроса, огромного по своей важности и трагического по грозящим последствиям, на который одинаково невозможно было ни закрыть глаза, ни найти ответа. Говоруны конгрессмены разливались в речах, но в общем в конгрессе еще сохранялись прежние полуаристократические традиции, какими они виделись основателям американской республики, выросшим на идеалах восемнадцатого века; много говорили о «естественном человеке и его правах, но до сих пор не научились до конца доверять простому народу». В то время американский конгресс еще не побил мировых рекордов в напыщенности, демагогии и фарисействе. Политик Среднего Запада с его казуистикой, оппортунизмом и лицемерием, порожденными скорее не личной подлостью, а временем и весьма смутным представлением о нравственности, свойственным народам, рвущимся к быстрому обогащению, только начинал показывать свое истинное лицо. Огайо еще не выставило когорты слабовольных президентов и корыстных, наглых и беспринципных боссов. Скромная честная страна Джефферсона и Джексона еще не сдала своих позиций. Идеалы Гамильтона еще не успели навлечь на нее хаос фантастических неурядиц и трагедий. Воротилы крупного капитала еще не стали идолами на глиняных ногах.
Край был в расцвете — не слишком нов, но и не слишком стар, выдержан в самый раз как хорошее вино. Трудности, осаждавшие пионеров, давно прошли, а трудности, порожденные системой банковских кредитов, развитием промышленности, привлекавшей в города рабочую силу, падением акций на бирже и стачками дельцов, устанавливавших цены на зерно, были делом далекого будущего. В Новой Англии Машина уже начинала править людьми, на Среднем Западе до прихода Машины было еще далеко. Но если прислушаться внимательно, можно было различить ее отголоски в пыхтении топившихся дровами локомотивов, следовавших мимо Города, и в лязге и скрежете примитивного штамповального станка на крошечной фабричке железных изделий, стоявшей на задворках «Замка Трефьюзиса», штамповавшего звенья цепей для колодцев, для лесоповалочных работ и для лебедок, необходимых в хозяйстве окружных фермеров. Если бы можно было заглянуть под черепную коробку сына Полковника, дядюшки Джекоба, глазу, наверное, представилась бы готовая появиться на свет машина; миллионы других мелких машин рождались в мозгу тысяч людей, рассеянных по всему миру, — людей с наклонностями экспериментатора, талантом изобретать хитрые приспособления, которые дьявольски умно исполняли работу десятков рабочих, — машин, которые отнимали у человека радость труда, ставили крест на будущем ремесленников и низводили мастерство, а вместе с ним и душу рабочего до уровня бесцветно одинакового механического производства. Но до всего этого было еще далеко. Еще не появились на свет ни великие «промышленные короли», ни «бронебойные» коммивояжеры, ни «всемогущие» банкиры. Еще не было перепроизводства. Не было нехватки рынков. Не было безработицы. И не было голода.
Но затем разразилась гражданская война, и она породила замечательную личность. Этот человек был порождением мира, к которому принадлежали и Джеми, и дети Полковника. Он был рожден в том же краю и в то же время. Он не мог бы появиться на свет ни на Востоке, ни в Новой Англии, ни на Юге, потому что все эти части страны были слишком стары, чтобы вынашивать ей детей, столь великих в своей прямоте и простодушии. Он был дитя земли и девственной природы; в наследство от них получил свою честность и свою цельность, и стало казаться, что рухнувшая было мечта Полковника в конце концов все-таки сбудется.
Когда Джонни было года три-четыре, жизнь Фермы стала мало-помалу запечатлеваться в его сознании. С той минуты озарения, когда его внесли со двора из-за завесы медленно падавшего снега и посадили в кресло Полковника, которое обступили великанши, он начал понемножку разбираться в этой жизни, и у него появилось желание войти в нее — такое необъяснимо настойчивое, словно настоящим своим домом он считал Ферму, а никак не родительский дом в Городе.