Взгляд Фолкнера действительно обращен в прошлое, но отнюдь не в то, в котором упомянутые выше критики надеются найти оправдание рабства, а в гораздо более далекие времена, когда только зарождалась «американская мечта», которая окончательно оформилась в речах, произведениях и делах деятелей американской революции, прежде всего Томаса Джефферсона (напомним, Джефферсон был южанин). В мечте этой воплощалась идея человеческого равенства и доблести, достоинства и чести, стойкого служения идеалам и перенесения лишений и невзгод. Заветы этой седой — по американским понятиям — старины мы и ощущаем в образе Бабушки, так же как в образе шекспировского Лира ощущаем дыхание праисторического времени. Она несет в себе то, «с чего пошла есть» американская земля, и бережно передает его своим «внукам» — Байярду и его молочному брату, негру Ринго.
Уже давно замечена эта особенность американской литературы выводить детей в качестве героев совсем недетских по замыслу (хотя впоследствии они и становились детскими) книг. Том Сойер и Гекльберри Финн — лучший, пожалуй, тому пример, хотя можно назвать и множество других. И это естественно. Юный возраст героев символизировал одновременно и юность самой страны, и оптимистический взгляд в будущее. Это будущее, в которое смотрят с ожиданием, с надеждой. Фолкнер следует в этом традиции, но во многом же ее и нарушает. Не в том, что он заставляет Байярда и Ринго пройти через жестокое испытание войной — это тоже одна из классических традиций, — а в том, что один из них — Ринго — оказывается человеком без будущего. А когда происходит такое, это означает гибель мечты.
Что же касается самого кодекса «южного джентльмена», то есть того самого, в котором со всей определенностью воплотились взгляды рабовладельческого Юга с его требованием безграничной личной отваги и неразмышляющей расправы со всеми инакомыслящими, то его Фолкнер отвергает всем ходом, всем строем романа, с особой очевидностью выявляя это в заключительных главах противопоставлением Байярда и Друсиллы, которая выступает в роли жрицы этого жестокого кодекса. Однако в финальном эпизоде романа она сознает полную меру его жестокости — а это не так-то легко для нее: перенесенные страдания, личные утраты затрудняют Друсилле путь к прозрению — и благородным, исполненным достоинства жестом дает Байярду понять, что постигла эту оплаченную кровью близких истину.
А что же рабство? В «Непобежденных» Фолкнер нигде не дает ему прямой оценки. Но по другим произведениям мы знаем, что порабощение черного человека писатель ставил в вину белой Америке наряду с ограблением индейцев и варварским надругательством над природой континента. Здесь же его интересовало иное: справедливы ли были те меры, которые предпринимались для освобождения рабов, движимы ли они были подлинным неприятием самого института рабства или за этим стояли иные, далеко не столь благородные цели? На этот вопрос Фолкнер со всей решительностью отвечает: нет, Север сражался против Юга не из человеколюбия, но понукаемый все тем же лавочником, алчущим новых рынков — а вторжение в аграрный Юг обеспечивало это, — искал прежде всего новых возможностей приложения собственных сил, капиталов, ресурсов.
Еще лет двадцать назад суровый приговор Фолкнера, казалось, было нетрудно оспорить. Разве не благо сама по себе свобода, обретенная в этой войне негритянским народом Америки, и так ли поэтому важно, какой ценой она досталась ему? Но сегодня, после «негритянской революции», неопровержимо показавшей, что и через сто лет свобода осталась фикцией, отрицать справедливость и точность суждений писателя уже невозможно.
Поэтому такой трагической силой озарены страницы романа, описывающие освобожденных рабов, двинувшихся вслед за уходящей армией янки, которым они и не нужны вовсе. И потому поманившая их за собой на миг мечта оказывается не более чем призрачным видением. Чтобы избавиться от только мешающих им негров, армия северян взрывает за собой мост, нимало не заботясь о жертвах, о гибели тех, кого они пришли освобождать.
В этом их безразличии к жертвам открывается еще одна сторона романа: его страстный антивоенный дух, который, надо сказать, также выводит Фолкнера за пределы «южной традиции», прославлявшей героику битвы. В романе нет ни патетических картин сражений, ни характерной батальной живописи. Напротив, один за другим встают эпизоды, рисующие разграбление армией мирного населения, пылающие факелы домов, угон скота. И в этом южане не лучше янки: потеряв всякое сходство с организованным войском, их отряды носятся по дорогам, грабя и насилуя, убивая негров, женщин, детей. Но больше внимания уделяется все же армии янки.