И в то же время это была очаровательнейшая аллея, заросшая и запущенная. По обе стороны росли кусты бузины, а под кустами были рассыпаны крошечные кустики земляники с почти прозрачными и очень сладкими ягодами.
В то время в Округ еще не хлынули ни крестьяне из Чехии и Силезии, ни идеи «научного» земледелия, и фермы не представлялись в виде аккуратно расчерченных шахматных досок, насильно навязанных земле, — казалось, будто они выросли из земли и были частью ее. Нигде нельзя было увидеть прямых голых заборов из нержавеющей проволоки. Частоколы и прясла были куда ближе земле, а летом их и вовсе не было видно за кустами черной смородины, папоротника, орешника и боярышника. Для детей эти растущие вдоль изгороди кусты были полными неожиданностей джунглями, где прятались зайцы и вили себе гнезда дрозды; дедушку же и бабушку они снабжали вином из бузины, орехами на зиму, вареньем и повидлом из дикой черной смородины и земляники. Там прятались выводки куропаток, а иногда и нарядные фазаны, уничтожавшие насекомых на полях. Осенью, когда листья становились красными, золотыми, пурпуровыми и растрескивалась шелуха лесных орехов, изгороди обретали какую-то романтическую красоту, исчезнувшую после того, как чехи начали использовать поля до последнего квадратного дюйма — так, чтобы ни один клочок земли не пропал даром.
У моста, склонившись над ручьем, росла гигантская старая-престарая плакучая ива, в дупле которой когда-то разложили огонь бродяги. Дерево не сгорело, но внутри ствола образовалась огромная обугленная пещера, в которой могло укрыться одновременно до четырех детей. Там Джонни и его двоюродные братья играли в разбойников жаркими летними днями, когда коровы, стоя под свисающими ветвями по колено в воде и медленно обмахиваясь хвостом, пережевывали жвачку. Коровы были джерсейской породы — низкорослые, гладкие, золотисто-рыжие, с неимоверно тяжелым выменем и темно-коричневыми подпалинами вокруг больших карих глаз и на подгрудке. Весной старая ива снабжала детей ростками, из которых можно было мастерить свистульки. Сразу за мостом аллея круто устремлялась вверх и приводила к дому, к огромному сараю и надворным постройкам, лепившимся вокруг них. Весной, во время большой грязи, лошадям было не так-то легко одолевать крутой подъем, и кожа на их лоснящихся крупах слегка передергивалась, когда они брали с места.
Одолев крутизну, вы оказывались на четырехугольном дворе, обсаженном со всех сторон липами — их посадил Полковник, чтобы пчелам было откуда брать нектар после того, как отцветет акация, в июне они напаивали воздух на вершине холма своим благоуханием. Двор — там, где его не огораживали постройки, — был обнесен забором из ореховых кольев, переплетенных проволокой. С одной стороны двор граничил с Марииным огородом и цветниками — здесь колья были сосновые, тщательно выстроганные, покрывавшиеся каждую весну свежим слоем белил. Прорубленная в заборе калитка с увитым розами сводом захлопывалась автоматически посредством стертого зубца от пресса, которым давили когда-то яблоки на сидр. С противоположной стороны возвышалась громада сарая.
Сарай был широкий, основательный и высокий, с необъятным сеновалом наверху, с конюшней и коровником. Крыша была из дранки; неизвестно почему, хотя Джеми был хозяином передовым, сарай так навсегда и остался некрашеным и под воздействием неровного климата Среднего Запада давно приобрел серебристо-серый цвет. Пятна золотистого лишайника проступали на крыше и на стенах, а одна стена была сплошь заплетена неправдоподобно старой виноградной лозой, ягоды с которой задолго до того, как они созревали, склевывали птицы, вившие гнезда под стрехами и на стропилах. Из щелей сеновала торчали пучки сена, и от этого казалось, будто старый сарай лопается от изобилья. В нем была красота амбаров хлебного Иль де Франс.
Возле сарая, так близко, что можно было перешагнуть с одной крыши на другую, стоял плодовый сарай, под стрехами которого ютились тучи голубей. Это громадное глухое — без окон — сооружение было предтечей современного холодильника; оно было задумано Полковником и осуществлено после его смерти Джеми Фергюссоном. Верхнюю часть строения занимал огромный, неразгороженный чердак, до половины засыпанный опилками. Стены были двойные, и пространство между ними забивалось льдом, который зимой доставляли с лесного озера и который обычно держался до жарких августовских дней. В нижнем этаже находилось три или четыре большие комнаты, где по стенам стояли лари с яблоками, грушами и тыквами — окруженные со всех сторон ледяными стенами, они обычно сохранялись до нового урожая. У входа всегда висела керосиновая лампа, при свете которой можно было ориентироваться в этом лишенном окон помещении. В жаркий летний день можно было вступить в прохладный полумрак сарая и набрать там полную корзину яблок прошлогоднего сбора, еще хранивших свежесть.