За лесом начиналась «чаща Фини» — большой, совершенно одичавший участок земли, принадлежавший их соседу, который когда-то давным-давно вырубил лес и оставил землю на произвол молодых деревьев и подлеска. Ивы, дикий виноград и березы местами разрослись в непроходимые джунгли; здесь, в двух милях от ближайшей проезжей дороги, беспрепятственно росли кусты диких ягод и лесные цветы и привольно жили птицы и звери, которых не трогал ни Джеми, отнюдь не охотник, ни дети старого Джоба Фини, который, будучи квакером, никогда бы не позволил бить дичь на своей земле. В самой чащобе внуки строили хижины и, разделившись на две партии, играли в индейцев. Игра заключалась в том, что одна сторона должна была обнаружить, окружить и захватить вражеский лагерь, но так густ был подлесок и так велика территория, что зачастую игра кончалась вничью.
В большом, привольно раскинувшемся белом доме единственно неприкосновенными, раз и навсегда определенными комнатами были столовая, кухня и спальня дедушки и бабушки. Они оставались неизменными с тех пор, как Джеми и Мария поженились, и до тех пор, пока они не умерли. Назначение же остальных комнат постоянно менялось в зависимости от числа гостящих в настоящий момент родственников; бывало, приехав, вы обнаруживали, что там, где прежде была гостиная, теперь стоят две или три кровати, на которых спят ваши двоюродные братья. Поскольку весь дом состоял почти исключительно из флигельков, ответвляющихся от стародавнего центрального домика, правильней было бы сказать, что это три или четыре небольших отдельных дома, где размещаются три или четыре семьи. Неугомонные сыновья Марии и Джеми любили сорваться вдруг с места и отправиться на Крайний Запад посмотреть новые места с намерением обосноваться там и перед отъездом обычно привозили на Ферму своих жен и детей. Случалось и так, что кто-нибудь из восьми сыновей или дочерей внезапно возвращался со всем семейством — погостить на неопределенный срок. Бывали времена, когда даже в гостиной можно было наткнуться на спящих детей, в случае необходимости незадачливого ночевальщика, а то и двух укладывали в темной душной комнате, где хранились коллекции Полковника.
Обставлен был дом странной смесью мебели, начиная от грубых ореховых стульев и дешевых, обитых ковровой материей качалок и кончая превосходными стоячими часами и креслами палисандрового дерева, которые Полковник и Сюзан умудрились привезти из-за гор, с Востока. В доме было две картины, пугавшие и завораживающие маленького Джонни. Одна из них, олеография, висела в спальне дедушки и бабушки, и изображалась на ней Покахонта, спасающая жизнь Джону Смиту. Индейская принцесса — толстомясая красавица в головном уборе из страусовых перьев и неком подобии кольчуги римского легионера — стояла на коленях возле Джона Смита, столь же дородного, только с окладистой бородой, обвивая его шею самыми могучими руками, какие были когда-либо отпущены женщине. Но смотрела она не на Джона, а чуть вверх, на занесенный томагавк в руке одного из слуг Поухатана, который, подобно краснокожим в пьесах Вольтера, был наряжен в страусовые перья. Томагавк скорее напоминал утыканную шипами дубину, вроде тех, которыми вооружались крестоносцы, уходя на войну с неверными.
Вторая была гравюра, на которой изображались все этапы странствий паломника. В ней было очарование вечной новизны, потому что тут всегда можно было обнаружить мелочи, незамеченные прежде: чертей и чертенят, диковинные растения и пухлых херувимов. Она была составлена из целого ряда небольших картинок, на каждой был представлен Христиан на каком-то этапе своего длинного путешествия. Эта картина висела на стене в столовой над потертым массивным старомодным диваном, на который детям позволялось залезать с ногами, пока Мария объясняла им все ужасы и восторги повествования. Обитый ковровой материей диван уже давно был передан в распоряжение детей, и они могли прыгать и валяться на нем сколько душе угодно.