«Странствия паломника» была получена вместе с книгой «Жития мучеников» Фокса, которая стояла на полке в темной комнате среди других книг, принадлежавших Полковнику. Эта страшная книга была запрещена детям и в конце концов сожжена Марией в плите, когда выяснилось, что Джонни вместе со своим двоюродным братом Сэмом стащили ее из библиотеки и унесли на сеновал, чтобы на свободе рассматривать жуткие гравюры. Одна из них — «Мария Хэндшоу разрешается живым ребенком во время сожжения на костре в Смитфилде вместе с двумя другими женщинами» — на всю жизнь врезалась в память обоих мальчиков.
Долгое время после смерти Полковника Мария умудрялась сохранять в целости его маленькую коллекцию древних окаменелостей, кремневых наконечников для стрел, камней, подвергшихся воздействию ледников, разложенную в шкафу в темной комнате. Набеги собственных детей она героически отражала, но к тому времени, как пошли широким фронтом внуки, ее сопротивление было сломлено, и она стала разрешать им брать наконечники для своих стрел и играть каменными шарами в кегли или в «уток на скале»; правда, она каждый раз брала с них обещание, что они потом положат все на место, но наконечники безвозвратно исчезали один за другим, каменные ядра забывались на дворе у сарая, так что в конце концов в шкафу не осталось ничего, кроме засушенных растений, наклеенных на листы коричневатой бумаги. Один за одним возвращались экспонаты в землю Фермы, куда ушел и сам Полковник.
Все дети Полковника ходили в конгрегационалистскую церковь. Никто из них, впитав вместе с воспитанием философские взгляды Полковника, не был по-настоящему религиозен. Ходили они в церковь потому, что так было принято, и потому, что в церкви они встречались с друзьями, но вопросы веры не тревожили никого из них. Подобно отцу, они были склонны видеть окружающий мир таким, каков он есть, а на их взгляд, он был хорош и полон радостей. Но Джеми вырос в пресвитерианской семье, и, когда он женился на Марии, в его юношеской душе еще блуждали остатки кальвинистских предрассудков относительно рая и ада, предопределения и первородного греха, и Мария, уступив его желанию, сменила терпимую и благодушную конгрегационалистскую церковь на суровую усладу громовых проповедей, которые произносил по воскресеньям с кафедры пресвитерианского храма преподобный Макферсон. Его истошные выкрики не убеждали и не пугали ее, и на протяжении четырех или пяти лет она терпела их, иногда клюя носом под крики потрясающего кулаком проповедника. Но этому наступил конец как-то воскресным утром, когда, очнувшись от дремы, она услышала грозный выкрик преподобного Макферсона, что «ад вымощен черепами некрещеных младенцев». Это, на ее взгляд, было уж слишком, поэтому она, будучи дочерью Полковника, спокойно встала с места и, не дожидаясь окончания проповеди, вышла из церкви, чтобы никогда уже больше не входить в нее.
Не входил больше ни в одну церковь и Джеми до самой своей смерти, когда его внесли туда в день похорон. Возможно, нечто от Полковника и от восемнадцатого столетия не успело еще выветриться из стен Фермы, как не выветрилось из душ всех его детей, и это неуловимое нечто вытравило из Джеми старые кальвинистские предрассудки, на смену которым пришел дух противоречия и твердое убеждение, что, хотя отдельные священнослужители и могут быть прекрасными людьми, духовенство как таковое — настоящая чума. Относился он к церкви не столь философски и не столь безразлично, как Полковник. К старости у него появилось простодушное, но твердое убеждение, что нет такого священника и нет такого пастыря, который знал бы о боге больше, чем он сам, а следовательно, нечего им учить его; поэтому он считал, что воскресное утро, проведенное в трудах на Ферме, куда полезней для души, чем сидение в какой бы то ни было церкви. И в то же время он отнюдь не был лишен подлинного религиозного чувства, в которое входили и его любовь к природе, и почитание бога, олицетворяющего для него все тайны природы. В этом чувстве было что-то языческое, оно распространялось на его поля и стада, оно же присутствовало в благодарственной молитве, которую он несколько туманно адресовал небесам, сидя за ломящимся от яств столом, окруженный детьми и внуками. Со своими стадами породистых коров и овец, фруктовыми садами и виноградниками, привитыми собственной рукой, с опытами по скрещиванию растений и созданию новых сортов пшеницы он был ближе к богу, чем большинство священников, и делал людям больше добра, чем многие пастыри.