В воскресеньях на Ферме была немеркнущая радость, которую не могло затмить ничто, даже приезд цирка. Воскресенье сменяло воскресенье, год проходил за годом, но ощущение праздника не пропадало. И казалось, всегда их ждет там что-то новое. То теленок или только что появившиеся на свет щенки, то охота на крыс между снопами сжатого хлеба в сопровождении больших овчарок, то варка сахара из кленового сока, а то целая компания новых двоюродных братьев и сестер, нагрянувших неожиданно с Запада погостить. Была в этих воскресеньях пышность и яркость, нечто патриархальное, завезенное из Шотландии. После смерти бабушки они никогда не бывали прежними, а постепенно и вовсе сошли на нет.
Весной, летом и осенью Джонни со всем семейством приезжал на Ферму в коляске, запряженной одной или двумя лошадьми в зависимости от состояния постоянно колебавшихся семейных финансов или качества лошадей, которых отец его непрестанно покупал, продавал и менял со страстью, граничившей с настоящей манией. По желтым глинистым дорогам они ехали в час, когда жаворонки еще покачиваются на ветках бузины, а жирные дрозды шуршат сухими листьями живых изгородей. Летом они видели ранним утром черных дроздов, копошащихся в полях тимофеевки и наполняющих воздух приветственными возгласами. Зимой, когда промерзшая земля лежит под толстым покровом снега, коляска заменялась санями, где ты сидел укрытый и подоткнутый со всех сторон одеялами и старой меховой полстью, поставив ноги на горячие кирпичи, спрятанные в ворохе чистой соломы. Бубенцы заливаются, лошади бегут рысцой, и снег сыплется, тая на щеках, на носу и на губах, а вечером, когда лунный свет падает на сугробы, они начинают казаться не снежными, а бриллиантовыми.
Зимние поездки были лучше всего. Уже сами приготовления к отъезду вызывали радостное возбуждение — столько было гама и шума, смеха и веселой болтовни. Кашне, шубы, рукавицы, шапки, и если ты был мал, а ночь холодна, рот тебе завязывали теплым вязаным шарфом, чтобы морозный воздух не проникал в легкие. А еще нужно было положить горячие кирпичи и подоткнуть со всех сторон полсть из буйволовой шкуры, и все это время отец Джонни сдерживал нетерпеливых лошадей, и бубенцы позванивали и заливались. Старый Джеми непременно выходил проводить; невзирая на падающий снег, он стоял без пальто, сильный и энергичный, сам проверял, все ли хорошо укрыты; и, наконец, лошади трогали и устремлялись вниз по аллее с нависающими с обеих сторон акациями, и последнее, что ты видел, был дедушка, который стоял у калитки и махал на прощанье рукой.
В те времена во всем Округе не было еще ни одной бетонированной или асфальтовой дороги, и летом копыта лошадей не цокали по твердой скользкой поверхности, а мягко постукивали по хорошо утрамбованной желтой глине. По краю дороги и в канавах рос дикий клевер, доходивший до пояса, — от него шел одуряющий аромат и гудение пчел. К тому времени, как доезжали до аллеи, которая вела от тракта к дому, с паутинок исчезали искрящиеся капельки росы и разыгрывался зверский аппетит.
По приезде на тебя обрушивался град поцелуев и радостных возгласов. Когда шум немного стихал, из толпы своих громогласных, великорослых потомков выступала бабушка Мария и одаривала внуков легкими нежными поцелуями. Затем из конюшни появлялся отец Джонни, одетый по-городскому, с ворохом газет под мышкой — он был человек городской, и воскресные газеты были его обязательным приношением. Целые вороха газет, завернутые в яркие разноцветные комиксы, отсыревшие и заляпанные тающим снегом, тут же выхватываемые галдящими детьми, — «Кливленд Плэйн Дилер», и «Чикаго Трибюн», и «Цинциннати Инквайрер», и «Колумбус Диспетч». Все они пестрели политическими новостями, которых хватало на весь день для бурных споров и раздоров, потому что как мужчины, так и кое-кто из женщин были столь же неистовы в своих убеждениях, как в чувствах, и бывали дни — особенно во время кампании Брайана, — когда споры переходили в жестокие ссоры, сопровождавшиеся резкостями и взаимными оскорблениями.