В этом есть у Фолкнера строгая логика замысла и исторических фактов. Многие американские историки называют генерала Шермана, командовавшего одной из армий северян, «первым современным генералом». Заслужил он этот далеко не почетный титул тем, что, по-видимому, действительно одним из первых обратил войну против мирного населения. В осуждающем войну романе Фолкнера, смотревшего на события Гражданской войны сквозь призму первой мировой (о страшном, опустошающем ее опыте он рассказал в «Сарторисе», с которым роман «Непобежденные» связан общностью не только темы, но и героя: глубокий старик Сарторис — это Байярд Сарторис, которого мы встречаем в «Непобежденных» еще мальчишкой), такой поворот темы был правомерен, хотя и несколько неожидан.
Но в этом столкновении, которое было столкновением жизненных укладов, принципов, Фолкнер ни одной из сторон не отдает монопольного права на истину, на справедливость, добро. Это только Бабушка думала, замечается с легкой иронией, что, на какой стороне сражается человек, таков он и будет. У Фолкнера водораздел проходит не между воюющими сторонами, а между позициями людей относительно идеалов, то есть мечты. И потому одним из самых привлекательных становится в романе образ полковника Дика, который, зная, что под юбкой у Бабушки спрятались стрелявшие по его солдатам-северянам дети, спасает детей от гнева разъярившегося отряда, и, напротив, одним из самых отталкивающих — образ Грамби, который превратился в обыкновенного бандита и с группой подобных ему бывших солдат Конфедерации терроризирует всю округу. Безжалостность изображения выродившегося охвостья Конфедерации говорит о стремлении Фолкнера сохранять объективность даже там, где воспитание, семейные традиции, среда, само прошлое требовали как будто безоглядного пристрастия.
Ту же связь, принципиально важную, хотя уже заметно ослабевшую, между поколениями дедов и внуков обнаруживает и книга Бетти Макдоналд «Мы с яйцом», из которой взяты для настоящего сборника начальные главы. Она все так же остается для юных героев подлинным живительным источником, исключающим почти полностью необходимость в родителях, которые, как в «Ферме» и «Непобежденных», сразу же отходят на второй план. Но время в этой книге по сравнению с той же «Фермой» иное, за традициями прошлого уже не чувствуется былой силы, и они окрашиваются в юмористические, даже сатирические тона. В образе Бамы — бабушки, созданной Макдоналд, — упорство перерастает в своеволие, самостоятельность — в эксцентрику, а готовность мириться с трудностями и неустроенностью быта — в неприспособленность. Столь же сильные изменения претерпевает и отношение к земле. Приобретенная по надуманной прихоти мужа героини романа ферма становится для них нежданно-негаданно свалившейся обузой, к которой они не знают с какого бока подступиться.
Героям Эрскина Колдуэла, напротив, жизнь на земле совсем не в новинку. Все они, и белые и черные, — потомственные фермеры и арендаторы, но и они не знают, что делать с ней теперь. Как жить. Недаром один из них с философским спокойствием, подводя итоги вековому опыту возделывания земли, которая некогда была едва ли не главной притягательной силой, заставлявшей людей пускаться в опасное плавание, говорит: «Мало смысла жить от поля нынче, как ни старайся». И потому сам он хочет попытать счастья, выставив свою кандидатуру на должность шерифа, — только бы от земли подальше. А те, кто остается с ней, заняты отнюдь не фермерским делом: роют ямы, пытаясь найти имеющееся здесь, по слухам, золото, — на то, чтобы возделывать землю, у них уже нет ни сил, ни времени. Они еще могут посмеиваться над собой — слишком уж это непривычно, чтобы заправский фермер использовал так свой драгоценный участок, но смех этот безрадостен. Они знают, что прожить от земли нельзя. Их предкам оставленная Европа виделась злой и гнилой, забывшей бога, а новый простор, к которому они от нее устремлялись, — беспорочным и богоданным. И вот делянка брошена ради делячества, лихорадка наживы вытрясла из тела душу, земля-святыня дичает под лопухами и репейником.
Тема одичания еще отчетливей в рассказах Джойс Кэрол Оутс. В «Смерти миссис Шир» персонажи готовы за милую душу, то есть за лишнюю монету, собственную родню прикончить. Тут связь с землей и с прошлым рвется уже насовсем. А если и возникает сопоставление: старик — дети, то лишь затем, чтобы показать, что они чужие друг другу. Больше, чем чужие. Хуже, чем чужие. Потому что на ферме старика Ривира («Уходя на север», 1971) мальчишки появятся как символ, как орудие смерти. Они убивают собаку, и старик чувствует нависшую над собой угрозу, кричит: «Всю жизнь я боролся против этого самого: против того, что жизнь ничего не стоит!.. Вернитесь и слушайте! Вам меня не изменить…» — и мы, может быть, вместе с ним верим — изменить его нельзя, но уже не можем не сожалеть о том, что его отношение к жизни умрет одновременно с ним — некому передать. И сам этот наполненный тревожной тишиной рассказ вдруг начинает взывать к читателю: подумай, разберись, в чем причина того, что болезненно изменилось естественное течение жизни от прошлого — к будущему, от старика — к мальчику. Теперь будущее не просто отказывается от прошлого — оно своими руками изничтожает, искореняет его.