Он жил какими-то своими фантазиями и, между прочим, считал себя другом и покровителем короля Франции Людовика Семнадцатого, сына Марии-Антуанетты. Потому что его жизнь переплеталась порой с жизнью не менее странной — белого юноши, выросшего среди индейцев и известного под именем Лазарь. Юноша этот был очень красив — слишком красив, если уж на то пошло, для Бурбона, — и никто ничего не знал о его происхождении, кроме того, что десяти-двенадцатилетним, тронутым умом мальчиком, его бросили у индейцев. По-видимому, простая жизнь среди индейцев пошла ему на пользу, и ум его немного прояснился, он стал вспоминать обрывки из своего раннего детства, упоминая такие подробности, как огромные сады, залы в зеркалах и толпы с факелами. В Канаде и в Западной Резервации он стал известен как Потерянный Дофин, и целая комиссия роялистов приезжала из Англии посмотреть на него, но герцогиня Ангулемская и Луи-Филипп (возможно, из личных соображений) не признали его, и в конце концов он снова затерялся в мире индейцев и звероловов, обнаружив редкостное равнодушие к собственной судьбе и умение заметать следы — качества, которые служили, пожалуй, более убедительным доказательством его бурбонского происхождения, чем бредовые воспоминания детства. Все же на какое-то время он приковал к себе интерес, и, без сомнения, существовало немало странных, совершенно необъяснимых свидетельств тому, что он и маленький мальчик, заточенный в Тампле, — одно лицо. Иногда Джонни Яблочное Семечко и Дофин бродили вместе по Западной Резервации — странная, нелепая пара, жившая в мире и с индейцами и с белыми, ночевавшая под открытым небом или на чьем-нибудь сеновале.
Бабушка Эстер уверяла, что своими глазами видела Потерянного Дофина, но скорее всего это говорилось для красного словца, потому что он канул в неизвестность вскоре после ее рождения. Так или иначе, рассказывала она о нем очень интересно. У нее он получался внушительной и обаятельной фигурой — романтичным потерянным принцем, и, хотя вначале она рассказывала все это в юмористических тонах, постепенно, как и многие другие ее современники, сама поверила в то, что он действительно был Потерянным Дофином, которого обманом лишил законных прав сын коварного «Эгалитэ». Сто лет прошло с тех пор, как Лазарь канул в неизвестность, но никто никогда так и не доказал, что бабушка Эстер была не права. Вполне возможно, что он был Дофин. Вне всякого сомнения, она верила в это — иначе стоило ли и рассказывать. Что же касается Джонни Ябочное Семечко, то он улегся как-то спать под деревьями в роще и больше не проснулся. Он был своего рода провозвестником нового края. Он неустанно твердил, что это и есть земля обетованная, и предсказывал, что здесь когда-нибудь будет самый плодородный кусочек божьей земли. Его предсказания сбылись, но произошло это на много столетий раньше, чем он думал. Легенда о нем сохранилась, и в одном из прелестных парков Города стоит небольшой обелиск, воздвигнутый в его память. Но он оставил по себе и другие памятники по всему Огайо и по всей Индиане — там и сям среди живых изгородей можно до сих пор наткнуться на старую-престарую яблоню, трухлявую, изъеденную червями, продолбленную дятлами, иногда почерневшую от фабричного дыма, которая выросла из семечка, брошенного в тучную землю больше ста лет тому назад рукой безумного Джонни. А жарким летним днем, когда высокие хлеба тянутся колосьями к небу, кругом стоит запах фенхеля.
Двумя центрами, куда на праздники съезжалась вся семья, были Ферма и «Замок Трефьюзиса», в котором, окруженная коврами, картинами, скульптурами, привезенными в середине девятнадцатого века ее мужем с Востока страны и из Европы, проживала бабушка Джейн. Обед в первый день рождества всегда давался на Ферме, новогодний же обед — в «Замке». Однако в большом доме бабушки Джейн отсутствовало веселье, хотя в нем были горы разнообразной еды, замечательная швейцарская музыкальная шкатулка, игравшая двадцать разных мелодий, и конюшня с конюхами-неграми. Вообще это был странный дом, в котором еще долго после смерти доктора чувствовалось его присутствие и на всем лежала зловещая тень неудачного брака.
Уже под вечер, после пышного ужина с множеством блюд и долгого томительного сидения в гостиной, после толкотни в передней, семья, наконец, рассевшись в санях, отъезжала по еловой аллее, утопающей в зимних сумерках, и через чугунные кованые ворота попадала на грязные улицы, стиснутые убогими домишками. Дело в том, что к тому времени, как Джонни достаточно подрос, чтобы разбираться в своих впечатлениях, на болотах повсюду выросли заводы и фабрики, и «Замок Трефьюзиса» со своим парком оказался отрезанным от респектабельной части Города. Железная дорога пролегала почти рядом с чугунной решеткой забора, так что дым и копоть, летевшие из десятков труб, висели над садом. Всюду вокруг селились фабричные рабочие; оставленные владельцами приличные особняки из другой эпохи превращались в трущобы или притоны, приходили в полное запустение или переделывались в дешевые многоквартирные дома, к которым прилегали крошечные глинистые дворики. Очутившись после парка в этом унылом районе, Джонни всегда испытывал странное, трудноопределимое чувство неловкости и страха. Две враждующие стихии — старое и новое — стояли тут, ощерившись, лицом к лицу. Сквозь вычурные чугунные ворота восемнадцатое столетие посматривало на двадцатое. Собственно, к тому времени, как Джонни исполнилось десять лет, новое уже плотно взяло в кольцо псевдоготический дом, и казалось, будто он находится в постоянной осаде. Но бабушка Джейн отказывалась сдаться. Это ее дом, и здесь она доживет свою жизнь.