Площадь, которую увидел Джеми из окна «Пансиона Уэйлера» в 1852 году, постигла та же участь, что и бревенчатые дома, стоявшие на вырубке. На месте старого кирпичного с красивыми белыми колоннами здания суда высилось новое — большое, безобразное и нелепое, с дешевым жестяным куполом, увенчанным статуей богини Правосудия, красная цена которой была, как цинично говорили в Городе, десять тысяч, но которая обошлась в пятьсот тысяч долларов. Старые деревья по-прежнему толпились в центре площади, но сейчас в их тени поднимался фонтан, служивший пьедесталом чугунному солдату в новой американской форме. В одном углу площади, напротив нового здания суда, находилась давно заброшенная методистская церковь — ее помещение занимала теперь фирма, бойко торгующая водопроводными трубами и кранами, а в подвале помещался буфет суда. С третьей стороны стояло сверкающее новое здание «Универсального магазина братьев Бентэм», построенное на месте «Гостиного двора Бентэма». Старые дома с эркерами на втором этаже и до белизны отмытыми ступеньками каменного крыльца давно исчезли, их сменили ряды магазинов и банков, а также похожее на мечеть сооружение, приютившее пентлендскую «Дэйли газет». Прежняя красота и очарование площади ушли, но их еще не заменила нарядная новизна современных городских площадей. Все это выглядело странной смесью архитектурных стилей и строительных материалов, начиная от строгой простоты выпотрошенной старой церкви и кончая кричащей безвкусицей каменного здания суда в стиле рококо. Фермеры по-прежнему взвешивали сено на весах у входа в храм правосудия, и по-прежнему коновязи окружали маленький парк. Иногда на открытом пространстве перед зданием суда ставил свои балаганы какой-нибудь странствующий цирк, тогда ныряльщик перед прыжком в резервуар с водой оказывался лицом к лицу с богиней Правосудия. Рычали львы, а как-то раз, во время представления в пользу какого-то благотворительного общества, леопарды хорошо помяли свою укротительницу.
Посередине улицы, примыкавшей к площади с одной стороны, все еще стояло здание, именовавшееся «Пансион Уэйлера», — третье поколение той бревенчатой хижины, где Полковник провел свою первую ночь в новом краю. Оно было построено из желтого закопченного кирпича с безобразной крышей и фасадом в византийском стиле, с непомерно большими окнами зеркального стекла. Владелец пансиона был внуком первого Уэйлера, но так же мало походил на первого трактирщика, как новая гостиница походила на «Постоялый двор Уэйлера». Номера в этой новой гостинице были окрашены в одинаковый цвет и обставлены одинаковой мебелью, все они отвечали современным требованиям комфорта, но почему-то от этого перестали быть такими удобными, как прежние комнаты с их огромными кроватями и перинами. Одеяла были плоские, как блин, и хозяин больше не появлялся вечером у вас в комнате с наполненной горячими углями сковородкой — погреть постель, и никогда не расхаживал в столовой от стола к столу, чтобы лично удостовериться, что вам вкусно. Наглые официантки швыряли на столы тарелки с едой и с равнодушным видом уносили, если они оставались нетронутыми. При гостинице была бильярдная и сигарный ларек, и для коммивояжеров этой части штата она была поистине землей обетованной. По вечерам они сидели на открытой веранде, курили дешевые сигары, рассказывали сальные анекдоты и задевали проходивших мимо женщин. Для них существовало специальное слово «пробойщики». «Пробойщики» отлично вписывались в меняющийся узор Города и как нельзя лучше соответствовали безвкусному и вульгарному лицу площади. Они были ничтожными, пошлыми предвестниками Нового Дня, еще только занимавшегося, — дня, когда они перестанут быть «пробойщиками» и превратятся в могущественных двигателей торговли. Не за горами было время, когда на них станут смотреть как на новых крестоносцев, имеющих высокую цель продавать людям вещи, которые тем не нужны и оплатить которые те не в состоянии.
Теперь уже не фермеры преобладали на площади. Правда, их возы с сеном по-прежнему стояли в очереди перед зданием суда и в субботу вечером их лошади и упряжки по-прежнему ждали, привязанные к коновязи, пока фермерши делали покупки, а фермеры пили пиво в судейском буфете, только теперь они терялись среди горожан и серого люда, являющегося субботними вечерами из района Слободки поглазеть на витрины магазинов. Этот серый люд были сплошь чужестранцы, и говорили они на непонятном языке. Мужчины носили свирепые черные усы, и лица их часто бывали испачканы сажей. Женщины носили бесчисленное количество юбок и по субботам накидывали на головы пестрые шали. В страну, никогда не знавшую ни многослойных юбок, ни пестрых шалей, они вносили какую-то зловещую пестроту. Это были первые крестьяне, перебравшиеся в этот край, только они теперь не обрабатывали землю, — они работали на кишащих людьми фабриках и заводах, выросших на бывших болотах.