В конце передней находилась столовая, обставленная мебелью мореного дуба, почти столь же экстравагантной, как кресла в гостиной.
Кабинет находился рядом со столовой, там в громадном книжном шкафу стояли все книги, которые поглощал в детстве Джонни вместе с братом и сестрой. Книги стояли рядами — полные собрания сочинений Диккенса и Теккерея, Джордж Элиот и Вальтера Скотта, Фенимора Купера и Троллопа. Все солидные писатели викторианской эпохи были представлены здесь, и каждый занимал своими достижениями отдельную длинную полку.
Это была удивительно уютная комната, просторная, приветливая, с потертой мебелью и с секретером, усевшись за который отец Джонни, томясь от скуки, просматривал иногда свои счета, а мать писала бесконечные письма своим странствующим по свету сестрам и братьям. К кабинету примыкала комната с эркером и жестяной ванной — такой большой, что дети могли в ней плавать. Когда Джонни было десять лет, наверху оборудовали современную ванную комнату, а за счет старой увеличили кабинет; нишу, получившуюся таким образом, украсили бесчисленные копии картин Гибсона — их писал и преподносил старшей сестре Джонни один из ее поклонников.
Но самым важным помещением в доме была кухня. Там готовились пудинги, пироги, торты, вафли и блины. Блюда были традиционные, изготовленные по семейным рецептам. Джоннина мать, прожившая несколько лет в доме свекрови, знала все кулинарные секреты Эльвиры Ван Эссен, знала и много других, доставшихся ей от матери — дочери Полковника. С каждым новым браком к старым рецептам прибавлялись новые; многие были получены от негров, которые с дней «подпольной железной дороги» поддерживали дружеские отношения с семьей старого Джеми Фергюссона.
Мать Джонни отлично готовила и, как все хорошие повара, относилась к делу истово. В кулинарии она видела способ самовыражения. В семье, к которой она принадлежала, привыкли к самым хорошим продуктам, потому что все они поступали с собственных скотных дворов и птичников, собственных огородов и фруктовых садов. При том изобилии плодов земных на стол подавались только отборные части баранины, свинины и говядины. Все остальное продавалось, а потроха вообще считались годными только для собак. В этой семье издавна считалось, что в трудные времена можно походить и в потрепанной одежде, но плохо питаться немыслимо. Даже во время перебоев с деньгами, которые постигали семью нередко, на еде никогда не экономили.
В кухне всегда стояла глиняная корчага с печеньем, которая регулярно опустошалась детьми, приходившими поиграть на заднем дворе; кроме того, в кухне всегда можно было перехватить кусок пирога или торта. В кухне же при участии всей семьи готовились рождественские сласти — чудесная традиция, скорее всего немецкая, завезенная в Америку из Рейнской области Ван Эссенами. Сласти начинали готовить задолго до рождества — они предназначались не только для семьи, но и для знакомых. В очень многие входили мелкие грецкие орехи и пекан, которые дети собирали в октябре, бродя по окрестностям Города.
Наверное, по старой памяти дикорастущие орехи никогда не рассматривались как частная собственность. Фермеры редко протестовали, когда посторонние забирались в их владения собирать орехи. Если кто-нибудь возражал против этого, про него говорили, что он злыдень и с заскоком. На Ферме никто никогда и не подумал бы прогонять чужих детей, явившихся туда за орехами или по грибы, разве только если они подходили слишком близко к дому — этого старый Джеми не любил. И только когда Слободку заполонили хмурые чужестранцы, прежней щедрости пришел конец, потому что с их появлением стали меняться и нравы. Прорубались лазы в живых изгородях, кто-то стрелял певчих птичек, а то и овец и телят. А когда старые фермы начали одна за другой переходить в собственность чешских и польских крестьян, тут уж каждый орех и каждый гриб стал на счету — все это собиралось и отвозилось на рынок, и с прежними походами в лес было покончено раз и навсегда.
Наверху в доме, где родился Джонни, было комнат шесть. Одну занимали его родители, вторую — сестра, а в третьей жили они с братом. Была еще комната для гостей и «швейная» — большая комната в задней части дома, где так чудесно можно было играть в дождливые дни. Напротив нее была комната поменьше — в ней в дни процветания жила служанка, а когда времена служанок канули в вечность, ее занял дедушка Уиллингдон.
Но больше всего очарования таили для детей чердак и подвал. На чердаке было мрачно, а некоторые углы, откуда при приближении прыскали во все стороны мыши, казались жуткими и таинственными. Посередине его стоял громадный квадратный цинковый бак с дождевой водой, и когда кто-нибудь внизу открывал кран, бак начинал издавать зловещее бульканье, в котором было что-то загадочное и потустороннее.