Чуть подальше Эрнстов, с противоположной стороны шоссе, находился дом вдовы Милс.
Еще дальше в прежние времена поднималось здание поселковой школы, давно уже прекратившей свое существование, а затем вы подходили к дому девиц Пэкхем.
За пэкхемовской усадьбой дорога, обсаженная могучими акациями, полого спускалась вниз, в ложбину, где стоял желто-белый коттедж Лунцев, к которому с одной стороны примыкал фруктовый сад, а с другой — сарай и небольшой пруд.
За лунцевской фермой находились фермы-близнецы, принадлежавшие братьям Кондон.
Затем нужно было пересечь пути Эрийской железной дороги, и уже с насыпи вам открывался вид на Ферму и большой приземистый белый дом, тесно прижавшийся к склону горы и осененный ветвями темной ели. Завидев Ферму, дети приходили в возбуждение, начинали вертеться и просить, чтобы их выпустили из коляски. Иногда они бежали рядом с ней, а иногда, если дело было летом, устремлялись к дому прямо через поля. Здесь был конец путешествия, и здесь начиналась жизнь, совсем непохожая на прозаическую городскую жизнь, — жизнь, полная удивительных приключений, центром которых была Мария, уже поджидавшая внуков у ворот беленого частокола.
Для ребенка это было чудесное путешествие, столь же чудесно завершавшееся, и в своем нетерпении занятый своими ребяческими мыслями, Джонни никогда не замечал перемен, которые происходили изо дня в день у него на глазах. Он не знал — как знал его дедушка, — что ни одна ферма, мимо которых они проезжали, за исключением усадьбы пэкхемовских девиц, не сохранилась в том виде, в каком она была в дни юности и зрелости старого Джеми. Джонни не замечал, что некоторые дома давно пора бы покрасить, что ограды у них покосились и во многих местах подперты кое-как. Не замечал он и того, что на фермах почти не оставалось молодых людей, что стоит только детям подрасти немного, как они исчезают куда-то, что не было больше на ферме хороших работников, а только никудышные, бездельники, которые, проработав несколько дней, отправлялись в Город и пропивали там все деньги, а случалось, и вообще исчезали. И поскольку он видел дома только снаружи, он ничего не знал ни о закладных, вновь и вновь перезакладывавшихся в надежде на то, что на будущий год их можно будет выплатить, ни о том, что цены на скот и на зерно непрерывно падают и столь же непрерывно растут цены на одежду, на сельскохозяйственные машины и на мебель — на все, что производят и продают бизнесмены. Каждую неделю из года в год ездил Джонни на Ферму и не знал, что с каждым годом жизнь для фермера становится чуть труднее, а фермы чуть меняются — всегда к худшему.
В Городе церковь пока что оставалась силой. Главным своим делом она по-прежнему считала воскресные проповеди и миссионерскую работу и не предпринимала никаких попыток как-то перестроиться, чтобы идти в ногу со временем. Проповедник не пытался свести свою работу к обыкновенному бизнесу, и простая вера еще не была скомпрометирована. Пути религии и философии не перекрещивались, и никто еще не делал попыток заставить льва и ягненка жить в мире. Церковь была средоточием общественной жизни и потому имела большое влияние и на семейную жизнь. Клубничный фестиваль под деревьями в ограде конгрегационалистской церкви, еженедельные чаи Миссионерского общества и пышные ужины Дамского благотворительного общества, устраивавшиеся раз в три месяца в пользу церкви, — во всем этом непременно принимали участие все солидные, уважаемые семьи. Светская жизнь Города строилась вокруг церкви. И когда умирал полезный гражданин, в некрологе всегда упоминалось, что «он был истинным христианином и всю свою жизнь состоял прихожанином такой-то церкви». Загородных клубов тогда еще просто не было.
Социальные пласты, на которые расслоилось общество Города, уступая в масштабах Лондону, Парижу или Нью-Йорку, отнюдь не отставали от них в сложности взаимоотношений. Это было светское общество в миниатюре, со всеми его типичными банальными предрассудками и добродетелями, взлетами и падениями. Пруст мог бы обнаружить в Городе героев всех своих произведений. Были в Городе и демократы и республиканцы, горстка социалистов, джефферсоновцы и гамильтоновцы, рузвельтисты и брайанисты, противники реформ и прогрессисты — точно так же, как были в Париже роялисты и бонапартисты, радикалы и сторонники Третьей республики; и оттенки политических мнений клали свой отпечаток — иногда откровенный, а иногда едва заметный — на круг знакомств и на светские притязания; дело в том, что если «выбившихся из низов» «бизнесменов» постоянно зудило от желания забраться чуть повыше по социальной лестнице, то в их женах этот зуд зачастую оборачивался жестокой почесухой.