Каждая церковь занимала свое место в этой схеме общества, и принадлежность к той или иной секте затрудняла успех или, напротив, содействовала ему. Бывали случаи, когда баптисты или методисты становились прихожанами конгрегационалистской церкви «ради детей», еще чаще случалось, что дети сами переходили в пресвитерианство, или конгрегационализм, или епископализм, если родители предпочитали хранить верность секте, находящейся в некотором загоне. Подобно тому как сам Город был перенесенным на новую почву новоанглийским городом с вторичными шотландскими признаками, так и конгрегационалистская церковь была первой церковью, а рядом с ней, почти голова в голову, шла пресвитерианская. Епископальная церковь набрала силу одновременно с появлением роскошных палат с башенками, когда толстосумы, путями неисповедимыми придя к заключению, что консервативная доктрина вполне отвечает их духовным запросам, повалили скопом под новенькую черепичную крышу этой церкви, чтобы там возносить хвалу богу привилегированного сословия. Но на епископальной церкви всегда оставался налет вульгарности, от нее так и веяло богатством, лишь недавно приобретенным, и притом в большинстве случаев методами не слишком чистоплотными. Для коренных жителей Города она навсегда осталась церковью «новых людей». Если бы Город спросили, каким бы он хотел быть, он, безусловно, выразил бы желание остаться тем, чем был когда-то, — объединением республиканцев и демократов, не знающих снобизма и не считающих, будто есть люди получше и люди поплоше, но никто никогда не спрашивал у Города его мнения, и, уж конечно, любой его житель постеснялся бы обсуждать такой щекотливый вопрос, как свое положение в обществе. Однако вопрос этот существовал. Всякий понимал, что, оставаясь баптистом, вы уменьшали свои шансы на успех, что лютеране — отличные граждане, однако они никогда не живут на Парк-авеню и их никогда не встретишь на пышных свадьбах или на похоронах по первому разряду; что лучше жить в убогом пригороде «по ту сторону» железнодорожного полотна, но дружить с конгрегационалистами, чем жить в доме с венецианскими окнами на Элм-стрит и ходить в методистскую церковь. Иногда богатство было хорошим подспорьем, но если вы говорили с акцентом, то и богатство мало что давало. И еще тысячи всяких сложностей лежали под покровом фарисейской простоты.
Почти все старинные семьи занимали большие дома в центре Города, где они жили, упоенные собственным величием, на доход с основного капитала, который год от году усыхал, так же как усыхали в семье из поколения в поколение энергия и способности. Обстановка непрестанно менялась, и семьи постоянно двигались то вверх, то вниз по лестнице материального успеха. Картина классическая до банальности. И только бабушка Джейн продолжала невозмутимо жить «по ту сторону» железнодорожного полотна в «Замке Трефьюзиса», окруженном заводами и фабриками, чешскими и итальянскими иммигрантами, заслонившись от всех своими фанабериями и высокомерием. Люди порой подсмеивались над ней, над ее старомодными взглядами, старомодно обставленным домом. Ей было дано почти все. Она была богата. Имела большой дом. Состояла прихожанкой конгрегационалистской церкви и принадлежала к старейшей семье в Городе. Не дотягивала она только по одному пункту — жила «не по ту сторону» железнодорожного полотна. Но у нее была собственная мерка, и старее и новее, чем грубый мир, раскинувшийся на холмах вокруг, — мерка, неизменная во все времена. Она никогда никого не спрашивала, богат он или беден, живет там, где надо, или нет, конгрегационалист он или католик. Ей нужно было лишь, чтобы человек был умен, оригинален или занятен. Она была богата. Точные размеры ее богатства волновали весь Город, но все, включая ее собственного адвоката, так и оставались в неведении, пока она не умерла, не оставив почти ни гроша. Заводы грохотали, копоть постепенно убивала ее деревья и душила цветники, чужестранцы пялили на нее глаза, когда она выезжала из затейливых чугунных ворот, но она не сдавала своих позиций и держалась неприступно и гордо, как всегда, — дочь Полковника, который так хорошо знал цивилизацию, что она навязла у него на зубах. Я думаю, что, живи она в гнезде водяной крысы посередине болота, она и тут умудрилась бы доминировать.