Большую часть развлечений Городу поставляла церковь. Помимо фестивалей, миссионерских чашек чая и ужинов Дамского благотворительного общества, большое празднество устраивалось всегда в сочельник; на нем присутствовали все прихожане и воскресная школа в полном составе, и всем детям раздавались чулки из марли, набитые ядовито-яркими леденцами. Показывались живые картины, а иногда и какой-нибудь рождественский спектакль, и дети в туго накрахмаленных платьицах и бархатных костюмчиках декламировали «Алжирского солдата» или пели «Добрый король Венцеслав» голосами, дрожащими от страха или наглыми от самоуверенности, переполнявшей «задавашек».
Иногда церковь бралась даже за театральные представления ради погашения долга, висевшего над ней, или в пользу страждущих нехристей в далеком Китае и Африке. Джонни шел, наверное, четвертый год, когда в большой моде были живые картины «по Гибсону», и, поскольку он был слишком мал, чтобы протестовать, его избрали на роль купидона, которую он и исполнил, облаченный для приличия в трико. Мода эта продержалась несколько лет, и каждый год подготавливалась новая серия картин. Среди молоденьких и хорошеньких барышень шла жестокая борьба за наиболее выигрышные роли. К счастью для Джонни, в пять лет он слег с корью и встал после болезни худым долговязым мальчиком с непомерно большой головой. В таком плачевном виде он на роль купидона явно не годился, и для нее подобрали более пухлого и розового ребенка.
Спустя долгое время он выступил как-то в роли призрака из «Рождественского рассказа» в костюме из черного миткаля, обмотанный цепями от старой помпы, к которым были подвешены книги. И еще как-то раз он играл главную роль в пьесе «Личный секретарь», причем играл так скверно, что его чуть было не попросили из труппы в самый день представления. А однажды даже выступал в пьесе на немецком языке; свои реплики он потом помнил много лет — так велики были тщеславие и ужас, обуявшие его при мысли, что он говорит перед публикой на иностранном языке. Преждевременные выступления в роли купидона были причиной укоренившегося комплекса, который заставлял его взирать даже на такое безобидное развлечение, как шарады, с затаенным страхом.
Детям церковь казалась огромной, особенно по вечерам, когда, ускользнув от родителей после церковного ужина, подававшегося в полуподвальном помещении, они убегали наверх в темное помещение храма. Это было не так-то просто — нельзя было попадаться на глаза церковному сторожу, человеку, на основании многолетнего опыта, весьма подозрительному. Его звали Генри Кребс, по происхождению он был немец, говорил с немецким акцентом, носил черную бороду и обладал громовым басом. Едва только внизу кончался ужин, как он начинал прохаживаться взад-вперед неслышными стопами, внимательно всматриваясь черными глазами в каждую кучку детей. Наверное, игра эта доставляла ему огромное удовольствие, только он никогда и вида не подавал, делал страшное лицо и свирепо озирался по сторонам. С него можно было бы писать людоеда из детской сказки. Игра состояла в том, чтобы, усыпив его бдительность, пробраться наверх в темноту храма, просторных коридоров, колокольни и хоров, где стоял орган. Все эти помещения никогда не освещались, и за исключением главной аудитории, куда попадал через высокие готические окна отсвет огней Города, в них обычно бывало темно как в преисподней. Только храбрейшие проникали в глубины хоров — обширную пещеру, заполненную органными трубами, откуда так и веяло жутью, и только отважнейшие из отважных осмеливались взбираться на колокольню — обитель голубей. В притворе брала начало огромная лестница в два марша, по которой по воскресеньям после службы чинно спускались родители со своими детьми. В темноте эта лестница представала совсем в ином аспекте — дело в том, что у нее были перила полированного красного дерева, скатываться по которым вниз было одно удовольствие, поэтому после воскресных ужинов дети устремлялись в притвор кататься с перил, пока этого занятия не пресекал грозным окриком Генри Кребс.
По мере того, как дети подрастали, темный зал храма становился местом, где юноша с девушкой могли посидеть спокойно, скрытые от посторонних взоров высокой спинкой церковной скамьи.
Там встречались влюбленные, и, как передавали, не одно предложение руки и сердца было сделано именно там.