Как ни странно, эта церковь — конгрегационалистская, англосаксонская, стоящая на восточной окраине Среднего Запада, — почти ничем не отличалась от церкви в какой-нибудь итальянской деревушке. Как и в любой итальянской церкви, в ней не было ничего мистического. Она была средоточием светской и семейной жизни. Туда собирались для развлечения, и дети, если они вообще думали о боге, представляли его себе в образе славного старичка, так же как представляют себе бога итальянские дети. В церкви совершались венчания и заупокойные службы, устраивались общественные празднества и даже назначались свидания.
В ней не было ни мистицизма, свойственного испанской церкви, ни ледяной корректности англиканской, ни истеричности евангелистских. Вполне возможно, что характер каждой конгрегационалистской церкви определяют ее прихожане, а не общие для всех традиции и обрядность, потому что секта конгрегационалистов прежде всего индивидуалистична и каждый приход сам устанавливает свои порядки и правила, и не несет печати организации, управляемой епископами, которые спускают сверху вниз законы, полученные из вторых рук от самого бога. В результате все церкви этой секты резко отличаются одна от другой. Видимо, в этой церкви паства была на высоте, обладая большей, чем обычно, долей положительных американских черт и меньшей, чем обычно, — отрицательных.
В детстве Джонни не раз случалось ненароком подслушать передававшиеся шепотом сплетни, смысл которых он понял только много позже. Например, рассказ о том, как служка вошел случайно в кабинет к настоятелю и увидел, как тот сжимает в объятиях сидящую у него на коленях старую деву — одну из самых почтенных прихожанок. Оглядываясь на это происшествие через длинную вереницу лет, Джонни мог только пожалеть священника — человека под шестьдесят, поставленного обществом не только служить образцом, но и исполнять роль духовного целителя, обнимающего невзрачную старую деву лет сорока пяти, только что потерявшую отца, которому она отдала всю свою жизнь.
Другому священнику пришлось покинуть Город потому, что он женился через восемнадцать месяцев после смерти своей жены — обстоятельство, которое членам церковного совета и кое-кому из прихожан показалось предосудительным, слишком уж по-плотски и недостойно это выглядело для человека, которому по штату полагалось иметь душу, но отнюдь не тело; особенно же непристойно это выглядело оттого, что новая жена была молоденькая и хорошенькая.
В одном скользком происшествии оказались замешаны член церковного совета и регентша, но оно — наверное, из-за внешних особенностей любовников — было воспринято как комический эпизод.
И еще один скандал приключился со старостой пресвитерианской церкви, которого застукали в задней комнатке шляпного магазина миссис Мэллоп. В те времена с образом провинциальной шляпницы обязательно связывалось что-то шикарное и греховное. В Городе их побывало немало. И все они до одной слыли «вдовами» и все внушали некоторое сомнение. Шляпный магазин миссис Мэллоп и ее сестры вызывал у Джонни в мальчишеские годы то же чувство благоговейного страха и нездорового любопытства, что и ряд домов с закрытыми ставнями в Слободке, которые работали то тайно, то явно — в зависимости от нравственной обстановки и настроения общества, — однако существования никогда не прекращали. До конца своих дней Джонни так и не отделался от мнения, что шляпницам положено быть несколько фривольными.
Еще до рождения Джонни домашнюю работницу постигла участь работника. Она уже не занимала положения равноправного члена семьи, как это было во времена продвижения пионеров в глубь страны. Она уже больше не садилась обедать с хозяевами, подав на стол еду. Хозяева больше не устраивали ей свадьбу, когда она выходила замуж — иногда за соседа-фермера. В тех домах, где домашних работниц еще держали, те оказывались на положении прислуги, считались с ними не больше, чем с обыкновенной прислугой, и они оставались чужими в семье, на которую работали. Прежние вольные демократичные отношения ушли в прошлое, сохраняясь лишь кое-где на фермах, стоящих на отшибе, и в небольших поселках — чудаковатые старые люди наперекор всему продолжали цепляться за них, видя в этом что-то существенное и ценное. Город хотел расти. Он хотел быть не хуже любого восточного города. Он стыдился таких порядков, видя в них нечто плебейское. В «хороших» домах само выражение «домашняя работница» постепенно выходило из употребления. Куда пристойнее было говорить о «слугах». Но изменилось не только отношение нанимателя, претерпели изменение в худшую сторону и качества работниц, как это случилось в свое время с работниками. Это уже не были молодые парни и девушки — смышленые, независимые и честолюбивые, — которые приезжали из-за гор в изобиловавший возможностями новый край, чтобы добиться чего-то в жизни; это были совсем другие люди, зачастую ленивые, невежественные, неграмотные и неприязненные. Внуки первых работниц и работников, приехавших с Восточного побережья, сами теперь нанимали молодых людей и девушек, но относились к ним совсем по-иному. И хотя иммигранты назывались по-прежнему работницами и работниками, это название давно утратило свой первоначальный смысл. Теперь среди американцев стало почитаться зазорным ходить в прислугах или в чернорабочих, к работнице же иммигрантке отношение было и вовсе не то, потому что общество смотрело на иммигрантов как на нечто чужеродное. И если даже предположить, что какой-то наниматель захотел бы установить прежние отношения, то для самих иммигрантов они были бы только в тягость.