Случалось, что какая-нибудь из видных горожанок в припадке благородного негодования добивалась, что бы в районе была проведена чистка. Бордели на несколько недель закрывались, дворы очищались от мусора, но суть оставалась та же; и через месяц-другой бордели снова открывались и все становилось на прежние места. Отважные женщины не имели права голоса, а среди бизнесменов не находилось никого, кто поддержал бы их. Бизнесмены были слишком заняты. Процветание Америки приближалось к зениту, и кому какое было дело до того, что происходит с человеческой скотинкой, которую ввозили в Америку целыми пароходами, чтобы вертелись колеса промышленности и наполнялись золотом карманы людей, строивших дома с башенками на противоположном от Слободки конце Города. Не было до этого никакого дела и тем людям, которые переселялись на Восток, чтобы жить во дворцах, увешанных картинами известных мастеров, и могли купить в Вашингтоне все, что хотели. Привилегия была силой. Класс, способный блюсти интересы Округа, стоял у власти. Даже паника 1907 года лишь ненадолго потревожила в них сознание собственной непогрешимости. Для глиняных ног всегда находились оправдания. И до сих пор находятся.
Синдикатские дома были расположены за Слободкой и являлись северной окраиной Города. Имя свое они получили от синдиката граждан, которые, учитывая рост фабрик, скупили с дюжину ферм, проложили некие наметки улиц — вернее, просто земляные дорожки — и понастроили спичечных коробок, где должны были размещаться вновь прибывающие иммигранты. Все это было чистейшей воды спекуляцией, задуманной в целях получения максимальных прибылей при минимальных затратах, а объектами эксплуатации были люди, ежедневно приезжавшие из Старого Света. Обычно дом сдавался какому-нибудь надежному рабочему, который прожил в стране уже несколько лет и немного говорил по-английски. Пока арендная плата — причем немалая — вносилась аккуратно, владелец закрывал на все глаза и предоставлял арендатору право поступать как ему заблагорассудится. Арендатор, в свою очередь, пускал квартирантов — столько, сколько мог втиснуть в помещение; матрасы клались на пол впритык, а некоторые умудрялись использовать даже кладовки. Квартиранты обычно работали посменно, так что одни и те же постели бывали заняты ночью одними рабочими, а днем другими.
На какое-то недолгое время два таких дома оказались во владении отца Джонни, и иногда, отправляясь туда за квартирной платой, он брал Джонни с собой. Оба арендатора знали, что хозяин возражает против перенаселения дома, и, когда подходил срок платежа, посылали кого-нибудь дежурить у ворот. Подъезжая, Джонни с отцом видели иногда, как целая процессия мужчин выходит через заднюю калитку и исчезает в соседних домах. В самом же доме их встречали смятение и переполох; можно было увидеть, как матрасы торопливо заталкиваются в шкафы или скидываются вниз в подпол, и было ясно, что человек десять, а то и больше, только что отработавших десять или двенадцать часов, были растолканы и поспешно выпровожены из дома. Спали они одетыми — на раздевание у них не было ни сил, ни времени.
В этом районе на каждых пятнадцать мужчин приходилась в лучшем случае одна женщина. Время от времени городские публичные дома, подпав под какую-нибудь очередную кампанию за поднятие нравственности, закрывались вообще или же только для рабочих-иммигрантов под тем предлогом, что своим присутствием они нарушают спокойствие; таким образом, ко всем притеснениям и лишениям, которые этим людям приходилось терпеть, им отказывали еще и в отправлении одной из основных функций человеческого организма. Неважно, что им приходилось спать в грязи, что они работали свыше своих сил и получали гроши; неважно, что одна женщина являлась иногда любовницей одновременно пяти-шести мужчин, что растлевались дети и процветали половые извращения. Неважно, потому что все это хорошо припрятано от посторонних глаз. А публичных домов не припрячешь. На поверхности все должно быть нарядно и благопристойно, вне зависимости от естественных человеческих потребностей. Ничто не должно мешать основному занятию — деланию денег. Торгуй на здоровье, а воскресенье — пожалуйста в церковь. Таковы основные принципы. Как ни крути, а Город был детищем Новой Англии.