Это была школа Четвертого района, а согласно шкале растущего городского снобизма, Четвертый район что-нибудь да значил. В Четвертом районе проживали все хорошие семьи, и выражение «хорошая семья» мало-помалу начало означать «богатая семья» или, еще точнее, «преуспевающая семья», потому что слово «успех» уже утратило все оттенки своего значения, кроме одного — «богатство». Но Четвертый район был не только самым зажиточным. В Городе, разделенном железнодорожным полотном на респектабельную часть и нереспектабельную, он находился с той стороны, с какой нужно, и был максимально удален от дыма и копоти Слободки, от всех этих мадьяр и полячишек. В нем находилась усадьба Джека Шермана и ряды украшенных башенками строений, поспешно воздвигавшихся вновь преуспевшими. Постепенно он становился именно тем районом, где не стыдно жить.
Но когда Джонни был еще совсем маленьким мальчиком, старые демократические привычки еще не совсем выветрились, и все дети шли сперва в начальные школы, а затем в средние. На фешенебельные пансионы и дорогие колледжи восточных штатов тогда еще смотрели как на нечто заморское. Клика коммерсантов и промышленников еще только нащупывала путь, ведущий к самоутверждению. Она только входила в рост, и ей еще далеко было до зрелости. Покамест никто не говорил вслух о полезных деловых и светских знакомствах, которые мог завязать мальчик, учась в закрытом учебном заведении или в колледже на Востоке. На образование тогда еще не начали смотреть как на опорную площадку для дальнейшей успешной торговли акциями и заключения финансовых альянсов. В колледж обычно шли только за знаниями. Но в воздухе уже повеяло переменами. Некоторые мальчики поступали в колледж только потому, что хорошо играли в футбол, другие — потому что ожидали, что в дальнейшем это поможет им в делах; были и такие — например, правнук коробейника Бентэма, — которых в колледж посылали родители, смотревшие вперед и считавшие, что их детям полезно знакомиться с сыновьями других столь же «видных» людей. Но в целом молодые люди поступали обычно в колледж, чтобы обогатиться знаниями или укрепиться духом против любых превратностей судьбы.
Желание обучать детей в пансионах считалось жеманством и снобизмом, в Городе долго порицали бабушку Джейн за то, что она посылала всех своих шестерых дочерей сначала на Восток страны, а затем в Париж, где они учились говорить по-французски и писать акварелью натюрморты. В том мирке дети людей среднего достатка и богатых, прачки и садовника-иммигранта играли все вместе, а иногда к ним присоединялись и чернокожие внуки бывших рабов — кое-что от демократической мечты Полковника еще сохранялось, но и это немногое быстро увядало. Пройдет немного времени, и богачи осознают получше свое положение, и тогда сами они и их жены сделают все, чтобы изолировать своих детей. Они постараются внушить им, что, рожденные в богатстве, они автоматически зачисляются в высшую касту, и в своих стараниях снабдят их всеми внешними атрибутами аристократии: автомобилями, антикварной мебелью и картинами, купленными у пронырливых комиссионеров, делая таким образом первый шаг по пути знаменитого американского продвижения от неприхотливости к роскоши и назад к неприхотливости. Слишком часто эта псевдоаристократия будет довольствоваться лишь внешними атрибутами, жалким прикрытием внутренней несостоятельности. Когда Джонни был еще ребенком, мужчины — и особенно женщины, — жившие в безобразных домах по Мэйпл-авеню, проявляли признаки тревоги и неудовольствия по поводу того, что при таких деньгах они так мало отличаются от людей, живущих «по ту сторону» железнодорожных путей. Но до поры до времени Четвертый район оставался вполне демократичной американской общиной, там блюлись добрые старые традиции, и желание подражать восточным штатам и Европе еще не отравило его. Это по-прежнему был мирок, не желавший ни с кого брать пример и вполне готовый жить своим умом.
Будь Джонни сверхъестественно умным ребенком, он обнаружил бы повсюду вокруг себя зерна быстро надвигавшихся перемен. Они проклевывались уже в детях, игравших с ним изо дня в день на школьном дворе после конца уроков, вынашивались в мозгу старых дев, учивших их, и родителей, к которым они возвращались после школы.
К школе прилегал обширный школьный двор с тенистыми деревьями и вытоптанной травой. Обычно двор звенел от криков, визга и веселого смеха, и человеку, понаблюдавшему за играми школьников, могли бы прийти на ум всякие сентиментальные банальности относительно юности, детства и радости бытия. На поверхности все было прекрасно. И, только заглянув поглубже, можно было напороться на подлость, жестокость и душевный надрыв.