Много лет спустя, когда Джонни пришлось уже столкнуться с жестокостью самой разнообразной, он понял, что худшие проявления ее он повидал на спортивных площадках школы на Мейпл-авеню. Из-за того, что он был неловок и застенчив и не блистал в спортивных играх, ему пришлось и на себе испытать немалую толику ее, но его горести не шли ни в какое сравнение с тем, что претерпевали другие. Он происходил из старой, уважаемой и внешне обеспеченной семьи, он был «свой»; неприятности, выпадавшие на его долю, были сравнительно безобидными и проходили бесследно. Бывали времена, когда отец его имел меньше денег, чем садовник-немец, посылавший своих детей в школу в залатанной одежде, но об этом мало кто догадывался, потому что его семья, прочно принадлежавшая к буржуазному слою общества, давно постигла все правила излюбленной американской игры, согласно которым нужно делать вид, что вы богаче, чем на самом деле, хотя временами это требовало прямо-таки героических усилий. Только раз в жизни узнал Джонни, что значит, когда тебя преследуют за твою бедность. Это произошло как-то утром, когда он явился в школу в штанах, перешитых матерью из отцовских брюк. Никто не обратил бы на них внимания, только, вместо того чтобы застегиваться спереди, они застегивались на боку. Это заметил сперва один мальчик, потом второй, и в конце концов Джонни загнали в угол двора, где он стоял окруженный толпой мальчишек, гоготавших над его домодельными брюками. Такая дружная травля выходила за пределы обычной злой мальчишеской выходки. В глубине своих умишек они понимали, что бедность — не просто порок, что для человека их среды она непростительна. Больше Джонни ни разу не надел этих штанов, но он познал за эти несколько минут на своей шкуре те мучения, через которые десятки других детей проходили ежедневно на школьном дворе.
Случалось, он вступался за мальчиков, когда мучители переходили все границы, но в общем относился к происходящему спокойно и совершенно не понимал, что лежало в корне всего этого. Только тридцать лет спустя начал он понимать, что издевательства, свидетелем которых ему пришлось быть, отнюдь не были проявлением детской жестокости, свойственной детям любой национальности и любого времени; он понял, что в них было что-то типично американское. Что-то подхваченное детьми дома от своих отцов, а иногда и от матерей. Они отражали философию, нередко заменявшую религию. Многие семьи, посылавшие своих детей в школу на Мэйпл-авеню, твердо руководствовались принципами: нужно преуспеть во что бы то ни стало! Нужно сделать деньги — все равно как! Что может быть хуже бедности и житейских неудач? Что может быть лучше материального успеха?
У себя дома дети эти привыкли слышать, как родители с почтением отзываются о судье Вайанте, потому что тот богат, хотя они не могли не знать, что судья своими многочисленными злоупотреблениями давно уже заработал себе бессрочную каторгу. Ни для кого не было секретом, что внук коробейника Бентэма повинен в подкупе, мошенничестве и, возможно даже, убийстве, но про него цинично говорили лишь, что он не дурак и в жизни не пропадет. Мальчики, игравшие на переменках под кленами на школьном дворе, принадлежали к поколению, которое росло с мыслью, что Христос — это первый бизнесмен на земле, а бог, должно быть, или банкир, или маклер. Они верили только в прибыли и богатство, ради них они были готовы поступиться всем остальным. Большинство из них добились в жизни лишь счастья стать членом клуба бизнесменов и беспрепятственно толочься в Торговой палате, прислуживая у алтаря богатства и привилегий, и если кто-нибудь из верховных жрецов удостаивал их приветливого слова, они, польщенные, исходили елеем.
Страдали не только дети, ходившие в отрепьях и стоптанных башмаках, но и дети иммигрантов. Если в школу поступал ребенок, говоривший с акцентом, он моментально попадал под прицел и подвергался всякого рода истязаниям. К счастью, поскольку Четвертый район считался местом, где не стыдно жить, в школе училось очень немного иммигрантских детей. Но именно из-за того, что эти немногие дети были и бедны и не американцы, им иногда доставалась двойная доза жестокости. Был там один мальчик, по имени Герман, который ходил в чужих обносках и старых башмаках. Одежда всегда была ему не впору, иногда с продранными локтями. Одну зиму он почти насквозь проходил в женских ботинках с перламутровыми пуговками и стоптанными каблуками, и вот они-то особенно вдохновляли на изощренные пытки. Младшеклассники не удовлетворялись тем, что терзали его на переменках; после конца занятий они бежали за ним до самого дома, швыряя в него палками или снежками. Герман был повинен лишь в том, что беден и говорит по-английски с акцентом и, следовательно, «не соответствует». Я не знаю, что сталось с ним, и считаю, что у него были все основания и право сделаться анархистом, коммунистом, большевиком. Может, он и сделался, и его все так же забрасывают камнями мальчики, ставшие взрослыми, но сохранившие способность по-детски жестоко издеваться над людьми.