Во времена Полковника и даже когда старый Джеми был в расцвете сил, инакомыслие не считалось преступлением. Напротив, эксцентричность в людях восхищала и индивидуальность всячески поощрялась. Многие мужчины и женщины достигали старости, сохранив им одним присущие и придающие им особенную прелесть чудачества. Но ко времени рождения Джонни к инакомыслию уже стали относиться с опаской. Человек, который вел себя не так, как все, или мыслил не так, как принято, представлял собой опасность не только для государства, но — что гораздо хуже — для процветания страны. Даже человек, раскрывший злоупотребления в правительстве, часто рассматривался как душевно неуравновешенный и опасный. И конечно, в политику ему после этого лучше было не соваться. Религия бизнеса требовала ортодоксальности — иначе как же могла страна идти к процветанию?
И в очень многих домах Четвертого района появился к тому времени новый вид американизма, нимало не похожий на американизм Полковника, или старого Джеми, или Томаса Джефферсона, американизм неприятный и напористый — погромный. Только что закончилась победой испано-американская война. Корабли испанской флотилии покоились на дне морском у Сантьяго и в Манильской бухте. Командир прославленного кавалерийского полка требовал прижать всех к ногтю, и сенатор Лодж плел сеть из ложных посулов и вероломства, предназначавшуюся для того, чтобы затянуть народ Америки на путь оголтелого империализма. Это десятилетие было грубым и не слишком благовидным, и, вполне возможно, дети на школьном дворе вели себя нисколько не хуже, чем старшие. Уж, конечно, им было с кого брать пример. Возможно, в городе было слишком много угрюмых людей, привезенных из Польши и с берегов Средиземного моря, чтоб работать на фабриках и заводах. Возможно, Америка страдала несварением желудка, поглощая такое количество дешевой рабочей силы. Возможно, некоторые граждане испытывали временами страх. Любому школьнику было известно, что устраивают забастовки и вредят бизнесу именно иммигранты. Кому из детей не было известно, что мадьяр и поляк и вообще-то не лучше скотины.
Но, как ни объясняй, Герману от этого было не легче.
Много лет спустя, когда дети Джонни поступали в школу в других странах, их принимали там ласково и никогда не смеялись над их произношением или манерами. Много лет спустя Джонни приходилось в тех же самых странах без конца оправдывать американских детей, которых обвиняли в ужасающих манерах, и заступаться за американских бизнесменов, которых обвиняли в грубости, беспощадности и беспринципности; и, раздумывая о том, что лежит в основе всего этого, он пришел к выводу, что след через вереницу лет ведет назад, во двор школы Четвертого района. Дело вовсе не в том, думал он, что американские бизнесмены хуже деловых людей в других странах. Порой они честнее и при всей своей грубости прямее, чем другие. Скорее всего дело в том, что сама Америка, начиная со школьников и кончая крупнейшими финансистами, прежде всего страна, одержимая страстью к бизнесу и преуспеванию; а ведь и бизнес и преуспевание не способствуют хорошим манерам и тонкости мыслей и душевной организации.
В школе на Лоурел-авеню Джонни приходилось заучивать неимоверное количество разнообразной лжи о войне за независимость, о войне 1812 года, об американо-мексиканской войне, об испано-американской войне. Все без исключения краснокожие были кровожадными дикарями, охотившимися за невинными, великодушными, добрыми поселенцами. Все без исключения англичане были угнетателями и тиранами. Очень мало внимания уделялось достижениям, которыми американцы имели полное основание гордиться. Можно было подумать, что вся энергия людей, составлявших учебники истории, уходила на замазывание хищений и бесчестных действий американского правительства, так что уже не оставалось ни времени, ни энергии, чтобы выискивать и описывать явления более благовидные. Джонни учили, что испанцы — вырождающийся народ, склонный к изощренной жестокости, что на войну с ними Америку толкнул чистейшей воды альтруизм, что империалистические махинации людей вроде Лоджа и Рузвельта были продиктованы исключительно христианским милосердием. Он даже учил, что в южных штатах нет хороших людей, и в детстве был твердо убежден, что одна половина южан — прямые потомки Симона Легре, а другая — Бенедикта Арнольда. Раз в месяц по повелению какой-то шалой особы женского пола все школьники, класс за классом, должны были выстраиваться и, положив одну руку на сердце, а другую подняв кверху, как попугаи повторять писклявыми голосами: «Я отдаю свое сердце, свою голову и свою руку своей стране!» Было еще что-то идиотское насчет того, что своя страна хороша и правая и виноватая, но этого, к счастью, Джонни не запомнил. Не знаю, каких блестящих результатов рассчитывали добиться посредством этих дурацких приговорок, но предполагаю, что цель их состояла в том, чтобы вселить в подрастающих граждан слепой восторг перед правительством (и следовательно, перед собой), невзирая на его глупость, продажность и лицемерие. Делались даже попытки заставить школьников поверить, что президент — особа неприкосновенная и непогрешимая, однако дома Джонни приходилось кое-что слышать о Мак-Кинли и Ганне, и он знал, что его родной штат поставил стране целый ряд ничтожных президентов и нечестных и подлых политиков. Наверное, было бы много лучше, если бы вместо лживых изречений, которые ученики должны были затверживать наизусть, в каждом классе висел бы большой плакат со словами доктора Джонсона: «Игра на патриотических чувствах — это последняя ставка подлеца!» И правда, самые громогласные патриоты из детства Джонни были в то же время и величайшими подлецами. А политические боссы и крупные бизнесмены, чтившие свой флаг и громче всех оравшие на сборах ветеранов, преспокойно обкрадывали тот самый народ, перед которым распинались. Люди, подобные другу деда Уиллингдона, генералу Вандервельде, отдавшие всю жизнь на благо своих сограждан, никогда не говорили о патриотизме, а если им все же приходилось говорить, то делали это с легкой краской смущения на лице.