Джонни было семь лет, когда он впервые увидел своего деда Уиллингдона. Еще до его появления в доме пошли какие-то странные дела. Началось с того, что как-то утром отец Джонни получил письмо, которое внимательно прочитал раз, потом еще раз и молча передал жене. Она не стала перечитывать письмо, даже не дочитала его до конца, а, просмотрев, швырнула на середину стола и сказала: «Дожили!»
Тогда они не продолжили разговора и вообще до конца завтрака сидели молча, пока наконец отец Джонни не поднялся и не объявил, что ему пора в контору, но в последующие дни Джонни несколько раз слышал, что отец с матерью о чем-то препираются, и наконец мать сказала: «Ну что ж, пускай живет в комнате Мэри». Мэри Крэйн только что вышла замуж, и, поскольку финансы семьи в тот момент опять находились в упадке, новой работницы на ее место не взяли. Отец ответил: «Да, наверное, это его вполне устроит». А Джонни так и остался с неудовлетворенным любопытством. Он пытался представить себе деда Уиллингдона, но у него ничего не получалось, потому что он ничего о нем не знал. Никто никогда не говорил о нем. Джонни знал лишь, что он постоянно путешествует по самым отдаленным уголкам земного шара, что два-три раза в год от него приходят письма, надписанные мелким почерком и адресованные отцу, иногда с заграничными марками. Последнее было получено из Сан-Франциско, а предпоследнее из Китая. Представить себе дедушку Уиллингдона было трудно: мешал дедушка Фергюссон — обладатель очень уж яркой индивидуальности. В глазах Джонни старый Джеми был лучшим в мире дедушкой, и стоило ему задуматься, какой же все-таки дедушка Уиллингдон, как у него перед глазами появлялась богатырская фигура восьмидесятилетнего старика и полностью заслоняла все возможные варианты.
И вот однажды утром дедушка Уиллингдон прибыл, к тому же способом довольно необычным. Транспортный фургон с томсоновского конюшенного двора остановился у дома; он был нагружен тремя большими деревянными ящиками и обитым жестью сундуком, а на козлах рядом с Эдом Томсоном восседал высокий худой старик с седоватой бородой. Одет он был вроде священника, в поношенный черный костюм и широкополую шляпу черного фетра; и глаза со злым блеском были такого густо-синего цвета, что казались черными. Это был дед Уиллингдон, сын методистки и конгрегационалиста, дитя Томаса и Марианны Уиллингдон, которые двадцать лет проспали бок о бок в одной постели, ни разу не обмолвившись словом.
Он вернулся домой умирать. Сундук внесли в комнату домашней работницы, а ящики распаковали в беседке на заднем дворе. В них не было ничего, кроме книг, и никто так никогда и не узнал, сопровождали ли они Старика во время его скитаний или лежали где-то сданные на хранение. В его комнате построили полки, после чего Старик собственноручно расставил там книги. До самой смерти они оставались его единственными друзьями.
Принять его в свое лоно оказалось не так-то просто для этого шумного семейства. Первые приветствия прозвучали холодно и натянуто, и даже когда семья привыкла к его присутствию, натянутость осталась. Он был более чужд им, чем любой посторонний человек, но, проживи он в их некрасивом доме всю свою жизнь, вряд ли отношения сложились бы иначе. До этого мать Джонни видела свекра всего один раз, а отец Джонни не встречался с ним уже семнадцать лет, но причина отчужденности лежала не столько в долгом отсутствии и окружающей его тайне, сколько в характере Старика и еще в невероятной холодности, которая будто ледяной корочкой покрывала всего его. Этот лед не растопили даже пылкие характеры семьи, уже давно признавшей власть другого деда — старого Джеми.
Он спросил, нельзя ли, чтобы еду приносили ему в комнату, и мать Джонни сразу же согласилась, потому что, после того как он несколько раз поел за общим столом, она только обрадовалась при мысли, что больше он не будет приходить в столовую. А то получалось, будто вы едите за одним столом с привидением. Он сидел чужой и безмолвный и только раз-другой размыкал во время обеда тонкие губы, чтобы подать какую-нибудь злобную реплику, замораживавшую всех остальных, и тогда казалось, будто из внезапно распахнувшейся двери в комнату пахнуло нездешним холодом. Споры и даже ссоры за столом не были редкостью, особенно когда в доме гостил кто-нибудь из дядюшек или тетушек, но то бывали горячие, многословные перепалки, обычно на политические темы, которые обрывались вдруг взрывом смеха, после чего все опять начинали весело болтать. Ни злобных, ни язвительных выпадов никто себе не позволял, потому что семья эта была прямодушная и несклонная к сарказму. Присутствие деда Уиллингдона портило все, это чувствовал даже младший братишка Джонни, хотя и не понимал, в чем дело; дважды он начинал беспричинно реветь и выкрикивал между всхлипываниями: «Боюсь! Боюсь!», в то время как Старик сверлил его своим яростным взглядом.